Дардалион, стоявший у окна, повернулся лицом к двум монахам.

— Рассуждения представляют лишь умозрительный интерес, — сказал он. — Первостепенного значения они не имеют.

— Как же так, отец настоятель? — возразил Магник. — Разве не на них держится наша вера?

— В этом я согласен с братом Магником, — заявил бородатый Вишна, глядя немигающими темными глазами на Дардалиона.

Настоятель предложил им сесть и сам опустился в свое кожаное кресло. Магник выглядит совсем юным рядом с Вишной: бледное, с мягкими чертами лицо и копна белокурых волос придают ему вид подростка. Вишна, высокий и суровый, с черной бородой, расчесанной надвое и нафабренной, мог бы сойти за его отца — между тем им обоим около двадцати четырех.

— Дискуссии ценны тем, что пробуждают нас размышлять об Истоке, — сказал Дардалион. — Пантеистическая доктрина, например, утверждает, что Бог — во всем, в каждом камне и каждом дереве. Мы верим в то, что Вселенная была создана Истоком в один ослепительный миг. Из ничего возникло Нечто. Чем же может быть это Нечто, как не телом Истока? Так говорят пантеисты. Твоя, Магник, теория о том, что Исток отделен от мира, которым правит Дух Хаоса, также имеет много сторонников. Она предполагает, что Исток после жестокой войны с собственными мятежными ангелами сбросил их на землю, дабы они правили здесь, как Он правит на небесах. С этой точки зрения наш мир представляется адом; и должен признать, тому существует немало доказательств. Однако же во время этих дискуссий мы пытаемся вообразить невообразимое, и в этом заложена великая опасность. Исток Всего Сущего превышает наше понимание. Он не знает, что такое время, и потому его пути не имеют смысла для нас. Мы же все напрягаем свои умы, силясь что-то понять. Мы тщимся вместить в себя его величие и втиснуть его самого в наши узкие рамки. Это ведет нас к разладу и раздору, расколу и дисгармонии, а они суть орудия Хаоса. — Дардалион обошел вокруг дубового стола и стал рядом с монахами, положив руки им на плечи. — Главное — знать, что Он существует, и полагаться на Его суд. Быть может, вы оба правы, а быть может, оба заблуждаетесь. Мы имеем дело с Причиной Всех Причин, единственной великой истиной в мире, исполненном лжи. Как можем мы судить? С какой позиции? Как может муравей постичь слона? Все, что видит муравей, — это часть его ноги. Слон ли это? Разве что для муравья. Будьте же терпеливы. В День Славы все откроется, и мы вместе постигнем Исток.

— Этот день уже недалек, — заметил Вишна.

— Да, недалек. Как продвигаются учения?

— Хорошо, но у нас по-прежнему трудности с Экодасом.

— Пришли его ко мне нынче вечером, после медитации.

— Тебе не убедить его, отец, — робко вставил Магник. — Он скорее покинет нас, чем пойдет, воевать. Он не может победить свою трусость.

— Он не трус, — скрывая раздражение, ответил Дардалион. — Я знаю. Когда-то и я шел тем же путем и лелеял те же мечты. Я верил, что зло возможно победить любовью, — и это в самом деле наилучший путь. Да, порой зло приходится встречать сталью, и все же не называйте его трусом за то, что он придерживается столь высоких идеалов. Это умаляет вас в той же степени, в какой оскорбляет его.

Белокурый Магник густо покраснел.

— Прости меня, отец настоятель.

— Я ожидаю гостя, — сказал Дардалион. — Ты встретишь его у ворот, Вишна, и проведешь прямо ко мне. Ты, Магник, принеси из погреба бутылку вина, а также подай хлеб и сыр. Оба монаха встали.

— И вот что, — еле слышно добавил Дардалион, — не подавайте руки этому человеку, не касайтесь его и не пытайтесь прочесть его мысли.

— Так это злой человек? — спросил Вишна.

— Нет, но его память причинит вам боль. Ступайте же.

Дардалион вернулся к окну. Солнце стояло высоко, освещая далекие Дельнохские горы, и настоятель видел с высоты тонкую серую черту — первую стену Дельнохской крепости. Взор его от величественных вершин запада обратился на восток, к морю. Облака заслоняли вид, но Дардалион ясно представлял себе крепость Дрос-Пурдол, вновь переживал жестокую осаду и слышал крики умирающих. Он вздохнул. Под стенами Пурдола потерпело крах могущество Вагрии, и мировая история переменилась за эти кровавые месяцы. И множество хороших людей погибло от железных копий, пронзивших их тела…

Там полегли первые Тридцать, вышедшие на бой с демоническими силами Черного Братства. Один только Дардалион остался в живых. Он содрогнулся, вспомнив боль от вошедшего в спину копья и одиночество, испытанное им, когда души друзей отлетели прочь, к вечному блаженству Истока. Тридцать, сражаясь только в астральной сфере, отказались браться за оружие в мире телесном. Как же они заблуждались!

Позади отворилась дверь, и Дардалион замер, ощутив внезапную сухость во рту. Он замкнул двери своего дара, отгородившись от волн насилия, излучаемых пришельцем, и медленно обернулся. Гость был высок и плечист, однако строен, с темными глазами и суровым лицом. Весь в черном, и даже наплечная кольчуга выкрашена в темный цвет. Дардалион оглядел его вооружение: три ножа на перевязи, еще два в наручных ножнах, короткая сабля и арбалетный колчан у пояса. Настоятель знал, что еще два ножа спрятаны в голенищах сапог, но самым смертоносным оружием был маленький арбалет черного дерева, который пришелец держал в руке.

— Добрый день, Дакейрас, — сказал Дардалион, и в этом приветствии не было тепла.

— И тебе, Дардалион. Ты неплохо выглядишь.

— Благодарю тебя, Вишна, ты свободен, — сказал настоятель, и монах с поклоном вышел. — Садись, — предложил Дардалион гостю, но тот остался стоять, оглядывая темными глазами комнату: полки, уставленные старинными томами, открытые шкафы, набитые рукописями и свитками, запыленные ковры и ветхие бархатные шторы на высоких сводчатых окнах. — Это мой кабинет, — пояснил Дардалион.

Вошел Магник, держа поднос с бутылкой вина, двумя черными хлебами и куском испещренного голубыми прожилками сыра. Поставив поднос на стол, он с поклоном удалился.

— Они опасаются меня, — сказал Нездешний. — Что ты им такого наговорил?

— Я велел им не прикасаться к тебе.

— Ты нисколько не изменился, — хмыкнул Нездешний. — Все тот же чопорный святоша. Впрочем, это твое дело. Я не судить тебя пришел, а разузнать кое-что.

— Мне нечего тебе сообщить.

— Ты ведь еще не знаешь, о чем я хочу спросить. Или знаешь?