Молодой поэт Натан В., из кружка Горького, но очень восставший здесь против большевиков, - в Киеве очутился на посту Луначарского. Интеллигенты стали под его покровительство.

Шла дама по Таврическому саду. На одной ноге туфля, на другой - лапоть.

Деревянные дома приказано снести на дрова. О, разрушать живо, разрушать мастера. Разломают и растаскают.

Таскают и торцы. Сегодня сама видела, как мальчишка с невинным видом разбирал мостовую. Под торцом доски. Их еще не трогают. Впрочем, нет, выворачивают и доски, ибо кроме "плешин" - вынутых торцов, - кое-где на улицах есть и бездонные ямы.

N. был арестован в Павловске на музыке, во время облавы. Допрашивал сам Петере, наш "беспощадный" (латыш). Не верил, что N. студент. Оттого, верно, и выпустил. На студентов особенное гонение.

С весны их начали прибирать к рукам. Яростно мобилизуют. Но все-таки кое-кто выкручивается. Университет вообще разрушен, но остатки студентов все-таки нежелательный элемент. Это, хотя и - увы!
– пассивная, но все-таки оппозиция. Большевики же не терпят вблизи никакой, даже пассивной, даже глухой и немой. И если только могут, что только могут, уничтожают. Непременно уничтожат студентов, - останутся только профессора. Студенты все-таки им, большевикам, кажутся коллективной оппозицией, а профессора разъединены, каждый - отдельная оппозиция, и они их преследую! отдельно.

Сегодня прибавили еще 1/8 фунта хлеба на два дня. Какое объедение.

Ночи стали темнее.

Да, и очень темнее. Ведь уже старый июль вполовине. Сегодня 15 июля.

Косит дизентерия. Направо и налево. Нет дома, где нет больных. В нашем доме уже двое умерло. Холера только в развитии.

16 июля. Утром из окна: едет воз гробов. Белые, новые, блестят на солнце. Воз обвязан веревками.

В гробах - покойники, кому удалось похорониться. Это не всякому удается. Запаха я не слышала, хотя окно было отворено. А на Загородном - пишет "Правда" - сильно пахнут, когда едут.

Няня моя, чтобы получить парусиновые туфли за 117р. (ей удалось добыть ордер казенный!) стояла в очереди сегодня, вчера и третьего дня с 7 час. утра до 5. Десять часов подряд.

Ничего не получила.

А И. И. ездил к Горькому, опять из-за брата (ведь у И. И. брата арестовали).

Рассказывает: попал на обед, по несчастью. Мне не предложили, да я бы и не согласился ни за что взять его, Горьковский кусок в рот; но, признаюсь, был я голоден, и неприятно очень было: и котлеты, и огурцы свежие, кисель черничный...

Бедный И. И., когда-то буквально спасший Горького от смерти! За это ему теперь позволяется смотреть, как Горький обедает. И только; потому что на просьбу относительно брата Горький ответил: "Вы мне надоели! Ну и пусть вашего брата расстреляют!"

Об этом И. И. рассказывал с волнением, с дрожью в голосе. Не оттого, что расстреляют брата (его, вероятно, не расстреляют), не оттого, что Горький забыл, что сделал для него И. И., - а потому, что И. И. видит теперь Горького, настоящий облик человека, которого он любил... и любит, может быть, до сих пор.

Меня же Горький и не ранит (я никогда его не любила) и не удивляет (я всегда видела его довольно ясно). Это человек прежде всего не только не культурный, но неспособный к культуре внутренне. А кроме того - у него совершенно бабья душа. Он может быть и добр - и зол. Он все может и ни за что не отвечает. Он какой-то бессознательный. Сейчас он приносит много вреда, играет роль крайне отрицательную, - но все это, в конце концов, женская пассивность, - "путь Магдалинин". Но Магдалина, которая никогда не раскается, ибо никогда не поймет своих грехов.

Не завидую я его котлетам. Наша затхлая каша и водянистый суп, на которых мы сидим месяцами (равно как и И. И.) - право, пища более здоровая!

Старика Г., знакомого 3. (я о нем писала), не выпустили, но отправили в Москву, на работы, в лагерь. Обвинений никаких. На работу нужно ходить за 35 верст.

Что-то все делается, делается, мы чуем, а что - не знаем.

Границы плотно заперты. В "Правде" и в "Известиях" - абсолютная чепуха. А это наши две единственные газеты, два полулистика грязной бумаги, - официозы. (В "коммунистическом государстве" пресса допускается, ведь, только казенная. Книгоиздательство тоже только одно, государственное, - казенное. Впрочем, оно никаких книг и не издает, издает пока лишь брошюры коммунистические. Книги соответственные еще не написаны, все старые - "контрреволюционны"; можно подождать, кстати и бумаги мало. Ленинки печатать - и то не хватает).

Что пишется в официозах - понять нельзя. Мы и не понимаем.

И никто. Думаю, сами большевики мало понимают, мало знают. Живут со дня на день. Зеленая армия ширится.

Дизентерия, дизентерия... И холера тоже. В субботу пять лет войне. Наша война кончиться не может, поэтому я уже и мира не понимаю! .

Надо продавать все до нитки. Но не умею, плохо идет продажа.

Дмитрий (Д. С. Мережковский) сидит до истощения, целыми днями, корректируя глупые, малограмотные переводы глупых романов для "Всемирной Литературы". Это такое учреждение, созданное покровительством Горького и одного из его паразитов - Тихонова, для подкармливания будто бы интеллигентов. Переводы эти не печатаются - да и незачем их печатать.