Платят 300 ленинок с громадного листа (ремингтон на счет переводчика), а за корректуру - 100 ленинок.

Дмитрий сидит над этими корректурами днем, а я по ночам. Над каким-то французским романом, переведенным голодной барышней, 14 ночей просидела.

Интересно, на что в Совдепии пригодились писатели. Да и то в сущности, не пригодились. Это так, благотворительность копеечка, поданная Горьким Мережковскому.

На копеечку эту (за 14 ночей я получила около тысячи ленинок, полдня жизни) не раскутишься. Выгоднее продать старые штаны.

Ощущение лжи вокруг - ощущение чисто-физическое. Я этого раньше не знала. Как будто с дыханием в рот вливается какая-то холодная и липкая струя. Я чувствую не только ее липкость, но и особый запах, ни с чем не сравнимый.

Сегодня опять всю ночь горело электричество - обыски. Верно для принудительных работ.

Яркий день. Годовщина (пять лет!) войны. С тех пор почти не живу. О, как я ненавидела ее всегда, этот европейский позор, эту бессмысленную петлю, которую человечество накинуло на себя!

Я уже не говорю о России. Я не говорю и о побежденных. Но с первого мгновения я знала, что эта война грозит неисчислимыми бедствиями всей Европе, и победителям и побежденным. Помню, как я упрямо, до тупости, восставала на войну, шла против если не всех, - то многих, иногда против самых близких людей (не против Д. С. (Мережковский.), он был со мной). Общественно - мы звука не могли издать не военного, благодаря царской цензуре. На мой доклад в Религиозно-Философском О-ве, самый осторожный, нападали в течение двух заседаний. Я до сих пор утверждаю, что здравый смысл был на моей стороне. А после мне приходилось выслушивать такие вопросы: "вот, вы всегда были против войны, значит, вы за большевиков?" За большевиков! Как будто мы их не знали, как будто мы не знали до всякой революции, что большевики - это перманентная война, безысходная война?

Большевистская власть в России - порождение, детище войны. И пока она будет - будет война. Гражданская? Как бы не так! Просто себе война, только двойная еще, и внешняя, и внутренняя. И последняя в самой омерзительной форме террора, т.е. убийства вооруженными - безоружных и беззащитных. Но довольно об этом, довольно! Я слышу выстрелы. Оставляю перо, иду на открытый балкон.

Посередине улицы медленно собираются люди. Дети, женщины... даже знаменитые "инвалиды", что напротив, слезли с подоконников, - и музыку забыли. Глядят вверх. Совершенно безмолвствуют. Как завороженные - и взрослые, и дети. В чистейшем голубом воздухе, между домами, - круглые, точно белые клубочки, плавают дымки. Это "наши" (большевистские) части стреляют в небо по будто бы налетевшим "вражеским" аэропланам.

На белые ватные комочки "наших" орудий никто не смотрит. Глядят в другую сторону и выше, ища "врагов". Мальчишка жадно и робко указует куда-то перстом, все оборачиваются туда. Но, кажется, ничего не видят. По крайней мере я, несмотря на бинокль, ничего не вижу.

Кто - "они"? Белая армия? Союзники - англичане или французы? Зачем это? Прилетают любоваться, как мы вымираем? Да ведь с этой высоты все равно не видно.

Балкон меня не удовлетворяет. Втихомолку, накинув платок, бегу с Катей, горничной, по черному ходу вниз и подхожу к жидкой кучке посреди улицы.

Совсем ничего не вижу в небе (бинокль дома остался), а люди гробово молчат. Я жду. Вот, слышу, желтая баба щеп-чет соседке:

– И чего они - летают-летают... Союзники тоже... Хоть бы бумажку сбросили, когда придут, или что...

Тихо говорила баба, но ближний "инвалид" слышал. Он, впрочем, невинен.

– Чего бумажку, булку бы сбросили, вот это дело! Баба вдруг разъярилась:

– Булки захотел, толстомордый! Хоть бы бомбу шваркнули, и за то бы спасибо! Разорвало бы окаянных, да и нам уж один конец, легче бы!

Сказав это, баба крупными шагами, бодрясь, пошла прочь. Но я знаю, струсила. Хоть не видать ничего "такого" около, а все же... С улицы легче всего попасть на Гороховую, а там в списках потеряешься, и каюк. Это и бабам хорошо известно.

Пальба затихла, кучка стала расходиться. Вернулась и я домой.

Да зачем эти праздные налеты?

Вчера то же было, говорят, в Кронштадте. То же самое.

Зачем это?

Дни - как день один, громадный, только мигающий - ночью. Текучее неподвижное время. Лупорожий А-в с нашего двора, праздный ражий детина из шоферов (не совсем праздный, широко спекулирует, кажется) - купил наше пианино за 7 т. ленинок, самовар новый за тысячу и за 7 т. мой парижский мех - жене.

Приходят, кроме того, всякие спекулянты, тип один, обычный, - тип нашего Гржебина: тот же аферизм, нажива на чужой петле. Гржебин даже любопытный индивидуум. Прирожденный паразит и мародер интеллигентской среды. Вечно он околачивался около всяких литературных предприятий, издательств, - к некоторым даже присасывался, - но в общем удачи не имел. Иногда промахивался: в книгоиздательстве "Шиповник" раз получил гонорар за художника Сомова, и когда это открылось, - слезно умолял не предавать дело огласке. До войны бедствовал, случалось - занимал по 5 рублей; во время войны уже несколько окрылился, завел свой журналишко, самый патриотический и военный - "Отечество".