Я наклонилась над девочкой.

– За что же ты бьешь такие славные вещи?

– В руки не дается! В руки не дается! с плачем повторяла девочка, продолжая колотить и топтать босыми ножками заколдованное варенье.

Чрезвычайку обновили. Старых расстреляли, кое-кого. Но воры и шантажисты все.

Отмечаю (конец августа по нов. стилю), что, несмотря на отсутствие фактов, и даже касающихся севера слухов, - общее настроение в городе - повышенное, атмосфера просветленная. Верхи и низы одинаково, хотя безотчетно, вдруг стали утверждаться на ощущении, что скоро, к октябрю-ноябрю, все будет кончено.

Может быть, отчасти действуют и слишком настойчивые большевистские уверения, что "напрасны новые угрозы", "тщетны решения англичан кончить с Петербургом теперь же", "нелепы надежды Юденича на новое соглашение с Эстляндией" и т.д.

Агонизирующий Петербург, читая эти выкрики, радуется: ага, значит, есть "новые угрозы". Есть "решение англичан"! Есть речь о "соглашении Юденича с Эстляндией"!

Я прямо чувствую нарастание беспочвенных, казалось бы, надежд.

Рядом большевики пишут о своем наступлении на Псков. Возможно, отберут его; но и это вряд ли изменит настроение дня.

Наша Кассандра, - Д. С., - пребывает в тех же мрачных тонах. Я... не говорю ничего. Но констатировать общее состояние атмосферы считаю долгом.

Живем буквально на то, что продаем, изо дня в день. Все дорожает в геометрической прогрессии, ибо рынки громят систематически. И, кажется, уже не столько принципиально, сколько утилитарно: нечем красноармейцев кормить. Обывательское продовольствие жадно забирается.

С. (Замечательный и очень известный писатель.) с женой поехал недавно в К., на Волгу, где у него была своя дачка. Скоро вернулся. Заполняющие домик "коммунары" уделили хозяевам две каморки наверху. Незавидное было житье.

С. говорит, что на Волге - непрерывные крестьянские восстания. Карательные отряды поджигают деревни, расстреливают крестьян по 600 человек зараз.

Южные "слухи" упорны относительно Киева: он, будто бы, взят Петлюрой - в соединении с поляками и Деникиным.

(Вот что я заметила относительно природы "слуха" вообще. Во всяком слухе есть смешение данного с должным. Бывают слухи очень неверные, - с громадным преобладанием должного над данным; - не верны они, значит, фактически, и тем не менее очень поучительны. Для умеющего учиться, конечно. Вот и теперь, Киев. Может быть, его должно было бы взять соединение Петлюры, поляков и Деникина. А как данного - такого соединения и не существует, может быть, если Киев и взят).

Большевики признались, что Киев окружен с 3-х сторон. Только сегодня (29-го августа) признались, что "противник (какой? кто?) занял Одессу". (Одесса взята около месяца тому назад).

Ах, да что эти южные "взятия". И мы - Россия, и большевики - наши завоеватели, в этом пункте единомысленны: занятие южных городов "белыми" нисколько не колеблет центральную власть и само по себе не твердо, не окончательно. Не удивлюсь, если тот же Киев сто раз еще будет взят обратно.

Хамье отъевшееся, глубоко аполитичное и беспринципное (с одним непотрясаемым принципом - частной собственности) спешит "до переворота" реализовать нахваченные пуды грязной бумаги, "ленинок", - скупая все, что может. У нас. В каждом случае учитывая, конечно, степень нужды, прижимая наиболее голодных. Помещают свои ленинки, как в банк, в бриллианты, меха, мебель, книги, фарфор, - во что угодно. Это очень рассудительно.

Лупорожего А-ва с нашего двора, ражего детину из шоферов, который для жены купил мой парижский мех - сцапали. Спекульнул со спиртом на 2 1/2 миллиона. Ловко!

А чем лучше Гржебин? Только вот не попался, и ему покровительствует Горький. Но жена Горького (вторая, - настоящая его жена где-то в Москве), бывшая актриса, теперь комиссарша всех российских театров, уже сколотила себе деньжат... это ни для кого не тайна. Очень любопытный тип эта дама-коммунистка.

Каботинка до мозга костей, истеричка, довольно красивая, хотя sur le retour, - она занималась прежде чем угодно, только не политикой. При начале власти большевиков сам Горький держался как-то невыясненно, неопределенно. Помню, как в ноябре 17 года я сама лично кричала Горькому (в последний раз, кажется, видела его тогда): "...а ваша-то собственная совесть что вам говорит? Ваша внутренняя человеческая совесть?", а он, на просьбы хлопотать перед большевиками о сидящих в крепости министрах, только лаял глухо: "я с этими мерзавцами... и говорить... не могу".

Пока для Горького большевики, при случае, были "мерзавцами", - выжидала и Марья Федоровна. Но это длилось недолго. И теперь, - о, теперь она "коммунистка" душой и телом. В роль комиссарши, - министра всех театрально-художественных дел, - она вошла блестяще; в буквальном смысле "вошла в роль", как прежде входила на сцене, в других пьесах. Иногда художественная мера изменяет ей, и она сбивается на роль уже не министерши, а как будто императрицы ("ей Богу, настоящая "Мария Федоровна", восклицал кто-то в эстетическом восхищении). У нее два автомобиля, она ежедневно приезжает в свое министерство, в захваченный особняк на Литейном, - "к приему".

Приема ждут часами и артисты, и писатели, и художники. Она не торопится. Один раз, когда художник с большим именем, Д-ский, после долгого ожидания удостоился, наконец, впуска в министерский кабинет, он застал комиссаршу очень занятой... с сапожником. Она никак не могла растолковать этому противному сапожнику, какой ей хочется каблучок. И с чисто королевской милой очаровательностью вскрикнула, увидев Д-ского: - "Ах, вот и художник! Ну нарисуйте же мне каблучок к моим ботинкам!"

Не знаю уж, воспользовался ли Д-ский "случаем" и попал, или нет, "в милость". Человек "придворной складки", конечно, воспользовался бы.