Сокольский усмехнулся:

– До чего же приятно иметь с вами дело, Лаптев. Куда приятнее, чем с вашим коллегой Потаниным, царство ему небесное. Вы нас, оказывается, уже вычислили. Правильно вычислили, хоть я терпеть не могу слова «дикие». Можно подумать, что там, на Рязанском, остались служить какие-то другие, поцивилизованней… Меня самого, правда, не уволили. Сам ушел, благо мое искусство позволяло отлично зарабатывать. Но парней-то, – Сокольский указал на молчаливых мордоворотов, – за что выбросили на улицу? Они-то ничего другого делать не умели! И разве они виноваты, что господа политики вынудили Стекляшку ужиматься, а?

– Не виноваты, – согласился я. – Но вы не ответили на мой вопрос насчет справедливости. И уж заодно – о том, что умеют и чего не умеют делать ваши парни. Мне показалось, что даже киллеры из них получаются так себе. Малоквалифицированные. Я ведь жив до сих пор… Может, их правильно уволили?

По выражению лица ближайшего ко мне мордоворота я почувствовал: если бы не присутствие шефа, он бы немедленно продемонстрировал мне свою квалификацию убийцы… Но шеф команды не давал. Напротив – после моих слов он вкусно расхохотался.

– Максим Анатольевич, дорогой мой капитан! Жаль, что моя Симочка сочиняет стихи, в основном, про рыбок и насекомых. Я заказал бы ей для вас самую лучшую, самую прочувственную эпитафию. Но только вот сообразительность, увы, – не главное ваше достоинство. Да поймите вы, наконец: вплоть до вчерашнего дня никто вас и не собирался убивать! Вы, умненький-благоразумненысий, нужны были нам живым и здоровым. Зачем нам самим разыскивать господина Лебедева, когда появились вы? Мои парни, бывает, работают грубовато – и лично я не одобряю всех этих пыток, полиэтиленовых мешков на голову и всего прочего. Это дикость, да. И как только вы взяли расследование в свои руки, я сказал себе: «Все. Теперь всю работу сделают за нас…»

Я почувствовал себя оплеванным. Выходит, меня вели с самого начала! Но к чему были эти фокусы с телеграммой, с группенфюрером?

Сокольский тут же растолковал и это:

– Вы – человек азартный, капитан. Не какой-нибудь там размазня Потанин. Чем больше препятствий, тем вы активнее. Посылая к вам этого глупого Булкина, я был уверен, что его предупреждение произведет противоположный эффект. Я угадал?

Мне оставалось только помалкивать. И втихаря пытаться ослабить путы на левой руке. Если долго мучиться…

– Я угадал, – сам себе ответил Сокольский. – Правда, я вас недооценил. Вчера вы оказались слишком проворны, да и мы с этим Селиверстовым проморгали. Раньше не додумались… Но это, в принципе, ничего не меняет. Главное – я нашел то, что хотел. Остальное нюансы.

– А что вы хотели? – осведомился я. Сокольский погрозил мне пальцем:

– Любопытство – не порок, Максим Анатольевич, но… Но чего уж скрывать? Я нашел ее. Точное место, где она спрятана. Все подозревали, но не знали. Берия ее искал – не нашел. Пять генсеков даже думать о ней боялись. Горбачев… Ну, ладно, это уже история.

– Так что Горбачев? – уточнил я, надеясь выиграть время. Мне показалось, что узел уже ослаб. Еле-еле.

– Я же говорю вам – это история, – недовольно отмахнулся от моего вопроса Сокольский. – В девяносто первом, в августе, он грандиозно сблефовал… Теперь-то я понимаю как… Но ему тоже пришлось уйти. Он ведь тоже не нашел… А вот я, отставной майор Стекляшки, перехитрил всех!

– Но вы-то откуда про нее узнали? – я почему-то вслед за Сокольским суеверно побоялся назвать Бомбу – Бомбой. Употребил местоимение. Как будто опасался, что она здесь нас услышит.

– Случайность, – легко объяснил Сокольский. – Подарок судьбы. Пока я служил в Стекляшке, я вообще ни о чем не догадывался. Мало ли слухов! Но полтора месяца назад приказал долго жить мой дедуля-физик. Я думаю, ему бы не понравилось, что я порылся в его бумажках. Признаюсь, он мне не доверял и, наверное, правильно делал. Я ведь вас слегка надул, Максим Анатольевич, когда вы ко мне заявились. Дед далеко не все бумаги намеревался передать в музей. Кое-что он явно намеревался уничтожить… Но тут – внезапный инсульт, мой переезд, а потом несколько любопытных бумажонок, которые мне на многое открыли глаза. Бориса Львовича, представьте, тоже в пятидесятом вербовали в эту тридцатку и тоже пайком соблазняли, и деньгами, и близостью к Самому. Однако дедуля мой знал, что бесплатный сыр только в мышеловке бывает, а потому предпочел не высовываться. И в дневнике своем оставил любопытную запись… Ужасно догадливый был дед, даже не верится! Весь в меня.

Вот тебе и подарок судьбы, с горечью подумал я. Внуки бывают таким возмездием дедам, что те в гробах переворачиваются. Хорошо еще, что хоть Лебедеву с Петрушей повезло. А окажись на его месте Сокольский-младший? Давно бы выпытал из деда все секреты и прибрал бы их к рукам. Правда, сейчас уже не важно, кто чей внук. Сокольский-младший вместе со своими мордоворотами – здесь, а я – все никак не могу освободить одну-единственную руку. Как крепко привязал, подлец!

– Вы удовлетворили свое любопытство? – между тем осведомился Сокольский, бросая взгляд на часы. – А то мои мальчики бьют копытами, намекая, что нам уже пора в путь.