Председатель КГБ растерянно посмотрел на Андропова, расправил один из нервно смятых листков и сказал:

– Вы имеете в виду слово бардак, Юрий Владимирович? Сотрудники нашего Аналитического управления провели, – Федорчук тревожно приник к бумажке и затем продолжил, – кон-тент-ана-лиз и предполагают, что в бардак неустановленный террорист мог вложить три разных значения. Во-первых, он мог иметь в виду…

В дальнем конце кабинета кто-то не выдержал и полузадушенно хихикнул. Кажется, Пономарев.

Федорчук немедленно сбился и принялся судорожно шарить глазами по спасительной бумажке, отыскивая нужную строчку. Вид у него был самый жалкий.

«Спекся Федорчук, – удовлетворенно подумал Черненко. – Чем бы ни кончилось дело, в Комитете он не задержится… Черт, ну как же там дальше, в этом стихотворении?»

Андропов нахмурился.

– Борис Николаевич, вы не правы, – процедил он, обращаясь к Пономареву. – Ничего смешного в данной ситуации я не вижу. А вы тем более не правы, товарищ Федорчук, – добавил он, глядя на председателя КГБ, который к тому времени успел превратиться из багрового в ярко-красного.

– Виноват, – пробормотал Федорчук, пытаясь утереть выступивший на лбу пот одним из скомканных листочков. Неприятные шуршащие звуки тотчас же заполнили комнату. Еще кто-то в дальнем углу сдавленно захихикал и немедленно постарался замаскировать свою вылазку громким вымученным кашлем. Кажется, это был Долгих.

– Прошу внимания, товарищи, – весьма нелюбезным тоном вновь призвал всех к порядку Андропов и постучал по столу уже погромче. – А если вы, товарищ Долгих, простужены, то извольте сидеть дома…

Возникла пауза, которую опять попытался заполнить Федорчук. Судя по всему, он нашел нужную строчку и прижал ее ногтем, чтобы та не вырвалась.

– Наши аналитики полагают, – срывающимся голосом объявил председатель Комитета, – что под вышеупомянутым словом бардак звонивший мог подразумевать, с одной стороны…

Упреждая аполитичные смешки своих коллег, Юрий Владимирович быстро перебил Федорчука.

– Я не о том слове вас спросил, – с нескрываемым раздражением проговорил он, делая досадливый жест рукой. – Объясните собравшимся товарищам, какой смысл вы вкладывали в слово теракт.

Федорчук просиял: наконец-то он понял, что от него хотят.

– Звонивший имел в виду взрыв ядерной бомбы в центре Москвы, – четко отрапортовал он. – Он так и сказал по телефону: мол, взорву атомную бомбу.

В кабинете наступила напряженная, звенящая тишина. Всем сразу стало не до шуток. Только Гришин, испуганный перспективой оказаться крайним во всей этой истории, робко поинтересовался:

– А какие мы имеем основания ему верить? Лично я до сегодняшнего дня никаких сигналов о том, что ядерное устройство…

– Погодите, Виктор Васильевич, – отмахнулся Андропов. – Я потом вам дам слово. А пока я попрошу товарища Федорчука огласить информацию, содержащуюся в Особой папке N 31.

Федорчук, обрадованный предельно четкой командой, выудил из кучи мятых листочков необходимый и прочел текст, почти не запинаясь.

На сей раз молчание присутствующих стало почти похоронным.

– Ну что же, давайте обменяемся мнениями, – с тяжелым вздохом предложил Андропов.

Опять возникла пауза. В конце концов молчание нарушил один из двух Михаилов Сергеевичей. Горбачев.

– Все это похоже на фантастику, – высказался он. – Может, и не спрятано в столице никакой бомбы? По-моему, это блеф, Юрий Владимирович. Кто-то нарочно хочет нас запугать. Возможно, мы вообще зря сообщили об этом звонке Леониду Ильичу. Он ведь и так последнюю неделю себя неважно чувствует, Чазов от него ни на минуту не отходит…

Андропов отрицательно покачал головой:

– Боюсь, что бомба существует, хотим мы того или нет. Просто мы до сих пор почти ничего не знаем о ней. И – что самое неприятное – мы до сих пор не знаем, кто может об этом знать. Курчатов слишком рано умер и, похоже, унес тайну с собой…

– Но ведь, кроме Курчатова, есть и другие, – осторожно сказал Михаил Сергеевич.

– Кто же, например? – осведомился Андропов, глядя на смельчака в упор. Тишина в кабинете стала зловещей. Все поняли, кого именно имел в виду Горбачев, и всем стало не по себе. Федорчук, окончательно смяв свои секретные листки, хищно уставился на Горбачева, с профессиональным интересом ожидая, когда будет названа ужасная фамилия ссыльного академика.

Некоторое время в кабинете было тихо, и Константин Устинович искренне понадеялся, что самый молодой член Политбюро дипломатично промолчит, не станет лезть на рожон. Константину Устиновичу нравился Горбачев. Черненко не хотелось, чтобы у того были неприятности.