– Поможем, – пообещал один из юнцов. – По пять долларов каждому.

Долларов у меня с собой не было.

– Может, рублями возьмете? – спросил я, делая в уме сложные пересчеты. Сколько же сейчас стоит один бакс? Вроде моих наличных должно хватить.

Второй из юнцов с презрительной гримаской назвал сумму в рублях. Я выхватил бумажник и немедленно одарил юнцов необходимой суммой. В бумажнике остались какие-то жалкие крохи. Только-только на бензин.

Юнцы небрежно приняли деньги, пересчитали, рассовали по карманам.

– Ну, давайте, братцы, – попросил я нетерпеливо. – Опаздываю!

Парни поглядели по сторонам, потом переглянулись.

– А мы передумали, – сообщил один.

– Машина твоя – тяжелая, – поддакнул другой. – Гони еще столько же, или мы пошли…

– Столько же у меня нет, – жалким голосом сказал я. – Ну, парни, имейте совесть, я ведь заплатил. – На самом деле все во мне кипело, но я еще давал шанс этим юным шакалам.

– Тогда мы пошли, – сказал первый из шакалов, и оба уже вознамерились удалиться. Их было двое, оба успели поднакачаться, я был один, а вокруг – ни души.

– Никуда вы не пойдете, – со злостью проговорил я. Со злостью, но тихо – так лучше доходит. – Видите, что у меня в руке? – Я уже держал «Макаров». – Видите, какое у меня плохое настроение?

Физиономия моя, как видно, ничего хорошего не предвещала. Юные шакалы оторопели. Лох оказался при оружии, и уже неизвестно было, чем все может кончиться.

– Мы пошутили, – заныл один. – Ну, че ты сразу?…

– А я не шучу, – я снял пистолет с предохранителя. Звук щелчка был слышен отменно. – Теперь слушайте. Сейчас я сяду за руль, а вы будете толкать сзади. Попытаетесь удрать – пуля догонит… Ну, пошли!

Юнцы снова переглянулись. Вокруг по-прежнему никого не было, и у меня вид был очень серьезный. А уж у моего пистолета – вид серьезней некуда. Сдавленно матерясь, они принялись толкать мой «жигуленок» и делали это до тех пор, пока мотор все-таки не завелся, а я не приказал:

– Хватит!

При звуках моей команды юнцы бегом бросились от моего «жигуля», но я тут же заорал:

– Стоять! Назад!

Малолетние шакалы нехотя вернулись.

– Деньги обратно! Живо!

Поглядывая на пистолет, оба юных кусочника безропотно вернули мне награбленное.

– А теперь – пошли вон. И помните… Продолжать я не стал, потому что мы все торопились: они – скрыться с моих глаз, а я – уехать в противоположном направлении. Надо было спешить. Молодые друзья детства пожилого маэстро Селиверстова не нравились мне все больше и больше. Гораздо больше, чем даже та молодежь, которую я только что отпустил. Выруливая на проспект Мира, я подумал: не умирает ли во мне Макаренко? Поворачивая на Сущевский, я все еще думал об этом, а на Ленинградском проспекте решил: это, в конце концов, – не самое главное. Главное – чтобы я сам в себе не умер. Перспектива пасть на боевом посту мне тоже была не по душе…

А потом я уже не думал ни о чем постороннем. Только об одном: четвертый корпус, тринадцатая палата. Вперед, Макс, вперед!

Четвертый корпус был зданием одноэтажным и чертовски запутанным. Но я хорошо помнил местоположение десятой палаты, где обычно отлеживалась моя тетушка. Я помнил даже, по каким коридорам двигаться, чтобы на тебя обращали поменьше внимания, и где украсть белый халат, если своего не было.

Консерватизм – это прекрасно: халаты висели на прежнем месте.

Порядок – это просто замечательно: палата номер тринадцать обнаружилась две палаты спустя после десятой.

А заботливый врач – это вообще полный восторг: когда я влетел в палату к Селиверстову, некто в белом халате склонился над единственным в комнате больным. В руках эскулап держал шприц. Как видно, я попал в самый разгар медицинских процедур. Врач недовольно обернулся на мои шаги, и я уже собирался закрыть за собой дверь – дабы не мешать торжеству медицины, – как обратил внимание на одну маленькую странность.

Рот больного был заклеен лейкопластырем.

Рот. Заклеен. Лейкопластырем.

У меня оказалось чуточку больше времени, чем у другого самозванца в белом халате. Потому что у него рука была занята шприцем с какой-то дрянью, а у меня – свободна.

– На месте! – крикнул я, оказавшись проворнее. Но болван не захотел на месте. Он вообразил, что я не попаду в него из «Макарова». Я же намеревался выстрелить ему в руку и действительно промахнулся. Практики у меня мало: стрелять по людям, даже самым плохим, на моей службе приходится все-таки не каждый день. Вот я и промазал.

Угодил ему прямо в грудь. Белый халат немедленно набух красным. На кафельный пол со звоном брякнулся пистолет – такой же «Макаров», как и мой. Шприц упал на одеяло, но, к счастью, не иглою вниз.