Она сказала это задумчиво, как бы вспоминая нечто приятное, и рассеянная улыбка коснулась ее губ.

– Филиппа! – Корт шагнул к ней.

Его взгляд упал на цветы, к которым склонилось ее милое лицо, и он замер. Это были гиацинты – древнейший символ обновления и возрождения. Год за годом, весну за весной он вдыхал нежный аромат едва распустившихся цветов и заново погружался в мечты о Филиппе. Он не мог признаться ей в этом и потому просто взял у нее вазочку с гиацинтами, поставил на стол и осторожно привлек Филиппу к себе. Она не противилась. Наоборот, едва заметно потянула его к себе.

Но уже в следующее мгновение отшатнулась, словно внезапно сообразив, что происходит.

– Урок по искусству составления букетов окончен. Корт заглянул ей в глаза, и Филиппа, казалось, перестала дышать.

– Ты… ты можешь помочь мне отнести букеты!

– С удовольствием, – голос его звучал хрипло. – Но есть одна вещь, которую я хотел бы сделать до этого.

– Что же это? – прошептала она, не сводя с него огромных фиалковых глаз.

– Вот что.

Корт наклонился и прижался к ее губам, притянув ее к себе. Сквозь тонкую ткань он ощутил живот и бедра, и это было больше, чем он мог выдержать. Он изголодался по вкусу ее рта, по шелковистой гладкой коже, по трепету губ, и потому настойчиво, требовательно толкнулся языком в сомкнутую линию рта, безмолвно предлагая впустить его. Губы приоткрылись покорно, как будто даже охотно. А потом Филиппа ответила на поцелуй.

С исступленной жадностью Корт скользил ладонями по изящному изгибу спины, округлостям ягодиц, прижимая все теснее и теснее, и вскоре руки Филиппы обвились вокруг его шеи.

Он не мог сказать, как долго продолжался этот невыносимо чувственный поцелуй. Наконец Филиппа все-таки отстранилась и, задыхаясь, воскликнула:

– Боже мой, что мы делаем! Это безумие!

Корт не ответил, сознавая, что она, очень возможно, права. Но если именно таким оно и бывает, безумие, он готов оставаться безумным вечно.

Корт покрывал поцелуями лицо, шею, впадинку между ключицами. Вырез простого летнего платьица был скромным, открывая только верхнюю часть груди. Но что могла Филиппа скрыть от него? Он помнил каждый дюйм ее тела, словно только этой ночью в последний раз любил ее. Небольшие и округлые груди, совершенные по форме, с маленькими бледно-розовыми сосками, родинка над самым треугольником внизу живота…

Филиппа едва слышно прошептала: «Корт…» – и он снова прижался к ней всем телом.

Желание, естественное, как сама жизнь, расправило крылья, словно только и ожидало подходящего момента. Филиппа чувствовала, что уже не в силах оттолкнуть Уорбека. Было так легко снова отвечать на его поцелуи,

заглушив голос рассудка, и Филиппа с готовностью тонула в сладком безумии. Бесконечно долгие годы она мечтала об этих руках, которые дарили ей ни с чем не сравнимое наслаждение. Даже в другой стране она не сумела стряхнуть с себя чар Корта, словно он и впрямь был «Уорлок, злой колдун», способный навсегда привязать к себе женщину.

– Филиппа… – услышала она у самого уха, – Филиппа… я хочу тебя, Филиппа…

В следующее мгновение рука скользнула за вырез платья, и Филиппа изогнулась, не в силах удержать стон.

– Нет, нет! Пожалуйста, не нужно… мы не можем…

– Очень даже можем!

Корт оперся руками о край стола с обеих сторон от Филиппы, и она оказалась в живой клетке.

– Что ж… такой способ сделать предложение кажется мне даже более удачным, – сказал Корт, когда его тяжелое дыхание медленно выровнялось.

Все еще одурманенная поцелуями, Филиппа подняла тяжелые веки. Глаза ее были затуманены, припухшие губы пламенели, щеки, обычно матово-белые с тонким румянцем, раскраснелись.

– О чем… о чем ты говоришь?

– Я делаю тебе предложение.

– Предложение?..

Глаза ее расширились, губы приоткрылись.

– Ты сошел с ума!

– Нет никакой необходимости кричать, – сказал Корт спокойно, кладя руки на ее плечи. – Сначала вы» слушай. В первую очередь нужно думать о судьбе нашего ребенка. От тебя не укрылось, конечно, что за недолгое время нашего с Китом знакомства я успел полюбить его. И я вижу, как сильно он к тебе привязан. Пойми, я не хочу никоим образом огорчать Кита, но я намерен играть в его жизни ту роль, на которую имею право.

– Но ты и так играешь в его жизни заметную роль, – возразила Филиппа, причем голос ее с каждым словом поднимался все выше. – Ты назначен его опекуном!

– Я хочу быть не опекуном, а отцом, – заявил Корт непререкаемым тоном. – Если мы снова поженимся, так будет лучше для всех нас.

Филиппа в раздражении сдвинула брови.

– Это единственная причина, по которой мы должны пожениться?

– Нет, есть еще одна. Если мы сочетаемся законным браком, тебе больше не придется изводиться беспокойством, что в один прекрасный день я отберу у тебя сына, – с мягкой насмешкой ответил Корт.