Шрифт:
А пришлось раненых выхаживать. Потом медсанбат. В окружение попала с полком.
А когда вышла в к своим - сразу в контрразведку, на допрос. Тоже пришлось хлебнуть... А вы где воевали?
– Я госпиталем командовала, - поджала губы Марина Яковлевна. Подполковник медицинской службы.
– Ого! А я - старший сержант... Мы не встречались с вами?
– Не припомню. На фронтовых дорогах кого только не встретишь.
– И это правда. Лицо ваше мне, кажется, знакомо... А впрочем...
Анна Львовна села за столик напротив Карла. Долго смотрела на него. Потом протянула руку и двинула одну из пешек. Карл быстро механически ответил. Анна Львовна вздрогнула и отдернула руку.
– Ой! Напугал-то меня как! Прямо как заводной...
– Она обернулась к Марине Яковлевне.
– Ничего, что я прямо при нем?
– Да сколько угодно. Ничего не слышит, я же говорю. Хоть из пистолета над ухом стреляй...
Она невольно глянула на пианино.
– А я, честно говоря, подумала, что это Ларочкин муж. Еще пожалела про
себя - такой приятный мужчина и в инвалидном кресле. А это, выходит, Карл. Ни за что бы не узнала. Он ведь еще вот такой был, - показала Анна Львовна рукой, - когда они от нас в Москву съехали. А мы так и жили в Казахстане, пока заваруха не началась. А как дружба народов кончилась, так подались в Красноярск, к родне. Бедный Карл. Бедная Лара.
– Она печально улыбнулась Марине Яковлевне.
– Это во дворе мальчишки над ними все смеялись: "Карл у Лары украл кораллы..." Как все было хорошо, как весело было! И ведь в бедности жили, а казалось - лучше этой жизни и представить ничего нельзя. И вот чем все кончилось...
– Она помолчала.
– Ну и ладно, пойду я. Поезд у меня скоро. Ларочке привет передавайте, она уж и не помнит меня, наверное, скажите просто: соседка по дому, из Казахстана... Сын у меня был Вовка, влюблен в нее был в детстве, только ей он не нравился - может, вспомнит...
Анна Львовна встала, подошла к Карлу, погладила его по голове, потом обняла Лялю, и они с Марина Яковлевна ушли. Карл все так же неподвижно сидел над шахматами. Ляля села за пианино и начала играть.
10
Однажды вечером, когда Карл в одиночестве сидел за пианино, где его забыли с утра, домой вернулся Фурманов. Был он довольно ощутимо навеселе.
– Все бренчишь, Шопен?
– кинул он мимоходом Карлу.
– И как тебе только не надоест? Ну, шахматы, это я еще понимаю. Это мужское дело, согласен. А пианина твои... это же просто тьфу! Не царское это дело - на пианинах играть. Ну, не прилично это для мужика, пойми! Хотя какой ты, в сущности, мужик...
Фурманов подошел к бару, достал початую бутылку водки, налил себе стопку, выпил. Внимательно посмотрел на бутылку.
– Опять мамаша с кем-то пьянствовала. Ты не знаешь, с кем она пьет, Шопен? Ни хрена ты не знаешь... Кончай ты это бренчанье, у меня от него голова болит. Давай лучше в шахматишки сразимся.
Он подошел к Карлу, отодвинул его вместе с креслом от пианино, подвез к столику, на котором уже расставлены шахматы.
– Так-то лучше. И тихо, и все при деле... Счас мамаша придет с Лялькой, потом стерва моя заявится, пожрать сготовит. Так и проведем вечерок с приятцей.
– Ы-ы-ы-ы!
– громко произнес Карл.
– Не понял?
– Ы-ы-ы-ы!
– Дай сообразить. Одно "Ы", точно помню, - пить. А вот много "Ы" - то ли спать, то ли...
– Фурманов рассмеялся.
– Ну, спать ты, точно, не хочешь, так что остается одно. Так уж и быть, за твои евро - отвезу. Пусть мамаша мне еще один крестик поставит.
– Фурманов привычно взялся за кресло, повез Карла в туалет.
– Мать-то моя, - рассказывал он ему по дороге, - ведь и в самом деле тетрадку завела и записывает, кто из нас что для инвалида сделал. На первом месте, конечно, она сама. Оно и понятно, целый день тут с тобой возится. А на втором, как ни крути, все-таки я, а не Ларка. Некогда ей, понимаешь, собственным братом заниматься...
Продолжая разговор, он довез Карла до туалета, оставил там его одного, вернулся и снова устремился к бару. Но едва успел наполнить стопку, как появились Марина Яковлевна с Лялей.
– А ну поставь!
– зловещим тоном приказала сыну Марина Яковлевна.
Фурманов от неожиданности чуть не расплескал водку.
– Ты чего, мать? Тебе можно, выходит, а мне после работы рюмку нельзя принять?
– Заткнулся бы ты про свою работу, труженик!
– Марина Яковлевна обернулась к Ляле.
– Иди, детка, иди. Ты в туалет хотела? Ну так иди сама в туалет, не маленькая уже...
Ляля ушла, но через некоторое вернулась, катя кресло с Карлом. Она оставила его в дверях, на проходе, и ушла. А Марина Яковлевна и Фурманов, не обращая на нее и на Карла внимания, продолжали разговор.
– Я тебе сколько раз говорила, идиоту: оставь девку в покое!
– злобно шипела Марина Яковлевна.
– Говорила я тебе или нет? Я тебя спрашиваю: говорила или нет?
– Ну говорила, говорила...
– А ты что натворил опять, а?
– А что я? Я ничего. Я же ее не трогаю. Она сама ко мне лезет. Приду с ночного дежурства, лягу спать, просыпаюсь - она тут как тут. Прижмется, как кошка, и мурлычет. Привыкла, понимаешь. Ну не может она без этого! Взрослая ведь уже баба, а ума нет. Она же не понимает, что терпеть надо. Что нельзя ей с кем попало. И со мной нельзя... Ну не понимает она этого, хоть кол ей на голове теши!