Шрифт:
– Как же так?
– удивился врач.
– А муж где? Старухин сын?
– Барсик скушал, - ухмыльнулся фельдшер.
– Ровно неделю назад вышел на балкон покурить, перегнулся неосторожно через перила - и тю-тю. Так и полетел с сигаретой в зубах.
– И что - насмерть?
– С одиннадцатого этажа? Картина ясная! Всмятку. Мамаша сидит на кухне чай пьет, а к ней милиция в дверь звонит: пройдите с нами, гражданка, трупик сыночка опознать. Представляешь реакцию?
– Тогда понятно, - задумчиво произнес врач.
– Что понятно?
– Вот это.
– Врач показал на тело.
– Сердце матери не выдержало утраты. Держалась сколько могла, а потом вдруг - раз! И печальный, но закономерный конец.
– А... Ну да, это бывает, - согласился фельдшер.
Фельдшер начал набирать номер. Врач между тем присел к столику и двинул пешку. Карл, как обычно, ответил. Фельдшер положил трубку, подошел к ним, присел на корточки, наблюдая за игрой.
– Сообщил?
– не отрывая взгляда от доски, спросил врач.
– Что? А-а... Нет никого, - так же глядя на доску, ответил фельдшер. Длинные гудки. Обедают, наверное. Я попозже перезвоню... Я вот что думаю, Петрович...
– Опять ты за свое!
– Не, ну правда! Все-таки душевная женщина была, к тому же коллега...
– В каком смысле - коллега?
– не понял врач.
– А как же! Ты ее китель видел? Подполковник медицинской службы!
– Ты серьезно?
– Ну да. Говорят, госпиталем командовала в войну.
– Госпиталем, говоришь...
– произнес врач, думая над ходом.
– Ну тогда... Только по маленькой!
– А то я не понимаю!
Привычной дорогой фельдшер двинулся к бару, достал бутылку водки, три стопки, расставил на столе, разлил. Врач взял одну стопку себе, другую поставил на доску перед Карлом. Фельдшер поднял третью.
– Ну... помянем...
Все трое выпили. Ляля смотрела на них издали, по-детски подперев подбородок руками, но вид у нее при этом был такой, словно она все понимает.
– Еще по одной?
– спросил фельдшер.
– Ну если только по одной...
12
И еще прошло несколько дней.
В той же квартире, за тем же старым пианино сидели рядом Ляля и Лара. Ляля что-то довольно бойко играла, Лара изредка показывала, поправляла. На краешке дивана неудобно сидел странно задумчивый, будто обиженный на всех Сенокосов. Напротив него в инвалидном кресле... То ли Карл, то ли Кириллов. Теперь-то уж, скорее, Кириллов, тем более что в том же, что на первом свидании с Ларой, хорошем черном костюме, только вместо белой рубашки с галстуком - черная водолазка.
– Все, что вы рассказываете, Игорь Васильевич...
– уныло говорил Сенокосов.
– Все это так ужасно и вместе с тем так похоже на правду. На печальную правду нашего непростого времени, я бы сказал. Но все-таки не слишком ли вы сгущаете краски?
– Иначе говоря, вы мне не верите?
– ухмыльнулся Кириллов.
– Даже не знаю, как вам сказать...
– Или не хотите верить.
– Ну почему же...
– Именно не хотите, - уверенно уточнил Кириллов.
– Вам гораздо спокойнее бы жилось, Валерий Павлович, если бы ничего этого не было. Если бы Фурманов был недалекий, но порядочный муж и отец, который случайно оступился и упал с балкона... Если бы Марина Яковлевна была обычной старушкой, слегка выжившей из ума, быть может, но притом совершенно безобидной... И хорошо бы еще Ляля была обычной двадцатилетней девушкой, как все: вышла бы со временем замуж, нарожала вам внуков... На такую идиллию вы, пожалуй, согласились бы. Я не прав?
– Вы как-то странно искажаете мою мысль, - слегка обиделся Сенокосов. Казалось, на то, чтобы обидеться по-настоящему, у него не осталось сил.
– И при чем здесь Ляля? Я давно знаю о несчастье, постигшем Лару, и всегда ей сочувствовал и готов...
– По-вашему, ребенок - несчастье?
– перебил Кириллов.
– Ну хорошо, - вяло возразил Сенокосов, - пусть не несчастье, но все-таки, согласитесь, трудность определенная при воспитании есть. И совершенно не представляю, как в сложившихся обстоятельствах поведет себя моя теща... Мать покойной жены. Она член семьи, я не могу с ней не считаться. Тем более что у нее никого нет, кроме меня. И меня она любит и ценит, потому что я муж ее дочери, а если я изменю ее памяти, женюсь, приведу в дом ребенка, которого Анна Львовна в силу некоторых черт ее характера никогда не сможет признать и полюбить... К тому же я много работаю, Лара тоже - договор с издательством, сами знаете, много писать приходится, значит, основная тяжесть по уходу за Лялей ляжет на плечи Анны Львовны. Согласитесь, в ее возрасте это непросто... Вот, собственно, что я имел в виду относительно Ляли. Что же касается вашего замечания насчет всех этих подробностей... Да, пожалуй, я нахожу тут некоторый момент неделикатности с вашей стороны по отношению к Ларе. В конце концов, вы могли бы и не открывать мне все детали происшедшего. Психология - странная вещь, Игорь Васильевич: хочу я или не хочу, но все эти неприятные моменты, связанные с мужем Ларочки и ее свекровью, невольно переносятся и на нее самое. Вы понимаете, надеюсь, о чем я?
– Вполне, - кивнул Кириллов.
– Вот видите. Вы все понимаете. И тем не менее...
– И тем не менее, - жестко перебил его Кириллов, - я не позволю вам вам обоим, надеюсь, это понятно, - выкрутиться и спихнуть Лялю в какой-нибудь приют для инвалидов. Пусть даже и в дорогой и комфортабельный приют. Не для того я по вашей просьбе, уважаемая Лариса Фридриховна, и по просьбе вашей покойной жены, Валерий Павлович, целый месяц изображал из себя расслабленного идиота! Не для того я сбросил с балкона ее сластолюбивого папашу! Не для того довел до инфаркта и в конечном счете прикончил злобную старуху... Я нисколько о них не жалею, можете мне поверить, - они заслужили то, что получили. Но я сделал это не ради ваших прекрасных глаз, Лариса Фридриховна. И даже - не ради памяти покойной Ирины.