– Можем, Андрюша, можем.

– Ну так вот. И нечего на моем здоровье экономить! А это что?
– он достал из мешка яркий пластиковый флакон.

– Это чистящее средство. Унитазы мыть.

– Немецкое небось...
– Вгляделся в надпись.
– Ну точно - немецкое. Немцы - они известные засранцы.

– Ты, наверное, хотел сказать: чистюли?

– Мне лучше знать, что я хотел, а чего не хотел! Я сказал "засранцы", потому что засранцы. Сперва срут, срут, срут - а потом, моют, моют, моют... Ты вот тоже - полдня в обнимку с унитазом, покуда не заблестит. И бумагу туалетную наверняка твои немцы изобрели... Ладно, пойду покурю.

– Опять на балкон?

– А где же мне еще курить? В квартире нельзя: у мамаши астма, сердце, печень, почки, легкие... У тебя тоже - головная боль!

– Ты поосторожнее там. Скользко... и перила уж больно низкие. Закружится голова и...

– У меня не закружится. Не дождетесь!

– А у меня вот закружилась...
– тихо сказала Лара, когда он ушел. Она села в кресло, сложила руки на коленях.
– С тех пор как умерла Ирина, закружилась моя бедная головушка, закружилась. Он такой милый, такой добрый, такой заботливый... И так боится за меня. А вдруг они заподозрят? Господи, да кому я здесь нужна! Кто меня заподозрит? Я ведь для них не женщина вовсе, а рабочая лошадь. Заработать денег, купить продуктов, приготовить обед, постирать, погладить... Унитаз вымыть. Сейчас вымою, дорогие мои. Сейчас. Вот посижу немного, отдышусь, приду в себя... Вот именно: в себя. А то вообразила себя невесть кем. Опомнись, дура! Таким, как ты, никогда ничего не достается. Ни-ко-гда!

Увлеченная свои монологом, Лара не замечала, что в дверях стоит Марина Яковлевна и прислушивается к ее словам.

– Ну все, все, все... Встаю!
– Сказав это, она продолжала сидеть, но уже не расслабленно, а напряженно, словно птица на взлете.
– Уже встаю! Продолжая сидеть.
– Встала!
– Все еще сидя.
– Да что же это такое, в самом деле! Ляля! Детка! Помоги мамочке встать!

Ляля послушно оторвалась от музыки, подошла к матери, протянула ей обе руки, с улыбкой помогла встать, потом взяла один набитый мешок, Лара другой, и они вдвоем ушли на кухню, напевая детскую французскую песенку. Карл сидел в той же позе за пианино и наигрывал механически ту же мелодию, что играла Ляля. Тяжелой солдатской походкой вошла Марина Яковлевна. Долго пристально смотрела на играющего Карла, потом отошла к столику, увидела разобранный пистолет.

– Вот придурок!
– возмутилась она.
– Сколько раз ему объясняла: не бросай оружие где попало! Личное оружие офицера - это святое! На фронте за утрату личного оружия расстреливали. Да я сама, этими вот руками...

Присев на краешек дивана, Марина Яковлевна начала быстро и умело собирать пистолет. Собрав, достала из кармана кофты обойму, вставила ее, дослала патрон и взвела курок.

– Как это там у классика, - сказала она, обращаясь к Карлу.
– Если в первом акте на сцене висит ружье, то в пятом оно выстрелит. Правильно я говорю, Карл Фридрихович?

Карл, не отвечая, продолжал играть. Марина Яковлевна встала, навела пистолет на Карла.

– А вот у другого писателя, хотя и не классика, сказано иначе: он никогда не доставал пистолет, чтобы попугать. Только чтобы убить.

Марина Яковлевна нажала на спусковой крючок. Раздался выстрел. Пуля ударила в пианино, которое издало громкий жалобный звук. Карл, как ни в чем не бывало, продолжал играть. Вначале в комнату влетела Ляля, с другой стороны - Фурманов, и последней, с полотенцем в руках, - Лара.

– Пах!.. Пах!
– возбужденно приплясывая, выкрикивала Ляля.

– Мать вашу!
– с порога заорал Фурманов.
– Кто стрелял? Мать, у тебя что - крыша поехала?

– Что тут у вас случилось, мама?
– закричала Лара.

– Промахнулась...
– скучно сказала Марина Яковлевна.
– Глаз уже не тот.

Лара подошла к пианино, потрогала рукой дырку от пули.

– Такую дорогую вещь испортили...

– Ты бы, мать, думала, прежде чем палить!
– чуть спокойнее укорил

Фурманов.
– Мне, между прочим, патроны в конторе по счету выдают. Как я теперь перед ними отчитаюсь?

– Фамильная вещь, из поколения в поколение...
– словно сама с собой, говорила Лара.
– Из Саратова везли - не повредили, а тут - бац!
– и все к черту...

– Заткнись!
– грубо приказала Марина Яковлевна сыну.
– И ты тоже

заткнись!
– прикрикнула она на Лару.
– Попались бы вы мне в прежние времена, на фронте... Ничего твоему фамильному сокровищу не сделалось. Завтра вызову краснодеревщика, будет как новое. А ты!
– обернулась она к Фурманову.
– Ты не ной, а лучше оружие разбери и почисти. Предъявишь мне потом для досмотра. А патрон... Это был мой патрон. Я по случаю на рынке купила. Так что отчитаешься...

Ляля, не обращая на ругань взрослых внимания, бегала по комнате, изображая стрельбу из пистолета.

– Пах!.. Пах!.. Пах...

– Держи!

Марина Яковлевна бросила сыну пистолет, повернулась и демонстративно ушла из комнаты. Фурманов сел за столик, но не стал сразу разбирать пистолет, а долго смотрел на Лару, на Лялю, на Карла. Ляля уселась на свое место за пианино и заиграла какую-то песенку. Лара начала петь, и Ляля вдруг тоже стала петь вместе с ней, четко, по-взрослому выговаривая слова. Оставшийся в одиночестве Фурманов поднял пистолет и стал наводить его на сидящих за пианино, переводя мушку с одного на другого.