Биконсфильд остался один. Он сидел у стола. Взор его долго блуждал в разных направлениях, но остановился на карте. Биконсфильд отвернулся. "Нет! Он признаёт меня как самого искреннего писателя Англии, и я не должен обманывать этого доверчивого старика. Я не буду смотреть в карту, хотя..."

Лорд отошёл от стола. С противоположной стороны неслышно раскрылась тяжёлая портьера, и показалось лицо Горчакова. Он наблюдал за Биконсфильдом, разглядывавшим корешки книг.

"Но, с другой стороны, интересы Англии",- рассуждал дипломат. Размышляя, Биконсфильд медленно подошёл к столу и медленно наклонился к карте, заложив руки за спину. Постепенно руки его выползли из задних карманов, фалды опали. Опять показалось лицо Горчакова в складке портьеры.

"Нет, он уважает Англию и доверяет мне как англичанину!" - убеждал себя Биконсфильд и, чтобы преодолеть искушение, вернулся к книжному шкафу. Лицо Горчакова быстро скрылось за портьерой. Между тем Биконсфильд опять повернулся к столу, и сразу же появилось лицо Горчакова. Биконсфильд наклонился над столом, протянул руку, но рука дрогнула... и он отдернул её. "Нет! Если Россия столь могущественна, что бросает небрежно такие карты, лучше их не трогать!.. "

Раздались кашель и заглушенный портьерами голос Горчакова. Затем, бормоча, появился он сам:

– Ему, видите ли, сэр, чай все казался жидким.- Кивнул на слугу, несшего следом поднос с принадлежностями чаепития.- Он его делал крепче, он утверждает, что англичане пьют необыкновенно крепкий чай. Ах, эта дипломатическая работа! Даже слуги и те должны обладать дипломатическим нюхом. Если б меня попросили написать воспоминания, я бы написал три тома и озаглавил их "Радости и горести дипломатической карьеры". Радость бы упоминалась только в заглавии, а горести занимали все остальные страницы.

– Многие люди умеют прекрасно говорить, ваша светлость, но редко кто, кроме вас, умеет сказать то, что нужно,- сделал комплимент Биконсфильд.Судя по вашему красноречию, князь, чувствую, что ваше здоровье улучшилось и мы встретимся на конгрессе.

– Непременно, дорогой сэр. До свидания, до свидания. Спасибо за милые цветы и крайне поучительную беседу, а что касается доказательств обнаруженного нами международного преступления Бисмарка, я не замедлю их представить.

– Не провожайте меня, князь, не провожайте.

Горчаков рассуждал вслух:

– Но каким же образом, хотел бы я знать, добудем мы текст переговоров? Вот несчастье!
– И обратился к вошедшим Развозовской и Ахончевой:- Вы слышали, что сказал Биконсфильд? Вот прекрасные мысли молодости!

– Александр Михайлович, он совершенно не сказал ни слова о молодости! удивилась Развозовская,

– Я тоже не слышала, Александр Михайлович,- подтвердила Ахончева.

– Тогда он это подумал,- возразил Горчаков.- Он очень умный человек. Он так подумал, и я так думаю. Мне жаль вашей молодости, Нина Юлиановна, и вашей также, Иринушка. Вы ощутили в себе трепет счастья, огонь нарождающейся любви, и поэтому жертвы, которые вы должны принести, чтобы достать известный документ, чересчур огромны и неприемлемы! Да-с, неприемлемы. Я даю вам другое поручение.

Обе запротестовали враз:

– Это невозможно! Мы не желаем!..

– В моем деле я приказываю вам желать то, что я желаю.- Развозовская и Ахончева смолкли.- А как быть иначе, сударыни?
– посетовал Горчаков.- Кубок жизни был бы сладок до приторности, не падай в него несколько горьких слёз. Что же касается известного документа, то я решил добыть его сам.

Глава вторая

Кабинет статс-секретаря имперской канцелярии представлял собой нечто поразительно огромное. Обширный стол тянулся от стены к стене, и за него могла бы сесть целая рота солдат, чтобы обдумывать и исполнять письменные распоряжения, если бы, конечно, солдаты писали и накладывали резолюции, а не кололи штыками замешкавшегося противника.

Под стать столу были и громадные часы. Право, отсчитывать минуты было им как-то непристойно - таким стрелкам, такому циферблату и столь широко машущему маятнику впору считать столетия. Дополнял общий вид портрет короля Вильгельма.

Дверь в приёмную была распахнута, а в соседнюю комнату, против того, закрыта. Вошёл лакей, зажёг лампу и вышел бесшумно.

Радовиц, германский министр, резидент в Афинах, секретарь Берлинского конгресса, смотрел корректуру и размышлял: "Не знаю: унижает его такая острота или возвеличивает? Печатать или не печатать?" И прочитал вслух: "В обществе рассуждали о том, как теплее носить меха - шерстью внутрь или наружу. Горчаков сказал: "Если б шерстью внутрь было теплее, то медведи и волки давно бы так и носили".

Из соседней комнаты вбежал дежурный офицер:

– Князь Бисмарк!

Приближающийся топот, крик, брань были тому подтверждением. В кабинет ворвался Бисмарк. Он, как всегда, был в военной форме - чёрный кирасирский мундир с жёлтыми кантами, эполеты и золоченая каска, сдвинутая на затылок. В кулаках он комкал газеты, багровое лицо, с усами, нависающими на подбородок, и бровями, нависающими на глаза, дёргалось. Бисмарк бросил газеты на стол:

– Где статс-секретарь?

– Ушёл обедать, ваша светлость,- поспешно отрапортовал Радовиц.