Соломиных спросил:

– В сам деле убил?

– Наповал. Так в шею, братец ты мой, и всадил всю дробь.

– Дробью убил?

– И чорт его угораздил!

Емолин подбежал и толкнул ногой Кубдю:

– Вставай ты, леший драный...

– Теперь вошьют, - сказал Соломиных, и Беспалому показалось, что говорит он, точно радуясь.
– Или повесят, или расстреляют.

Беспалых стало жутко. Он взглянул в окно и отвернулся.

– Обех?

– Може и всех четырех.

– А вас-то с чего?

– Разбираться не будут.

Емолин дергал Кубдю и ругался:

– Вставай, каторжная душа, лихоманка. По-людски бужу - человеку тебя надо.

У Кубди кружилась голова, он присел на голбце, зевнул - в челюстях пискнуло.

– Чо те, подрядчик, надо?
– сказал он хрипло.

– Человек тебя спрашиват.

– Кто?

Емолин отошел к дверям и крикнул в темноту:

– Иди-ка сюда, Антон Семеныч.

Селезнев перекрестился и поздоровался. Кубдя взял ковш и с шумом напился.

– Ну, парень, и самогонка, - сказал он с удовольствием.
– А ты что, на ночь-то глядя, пришел, дядя Антон?

Емолин сказал:

– Вот, клин тебе в глаз, еще спрашиват! Убил человека и хоть бы што!

– Всем одна смерть, - сказал Кубдя, садясь на лавку.

– Ну, а я пойду, - торопливо сказал Емолин, - мне тут рук марать не приходится. Разбирайтесь сами, а только, как хотите, а повесят вас.

– Повесят, - равнодушно подтвердил Соломиных.

Помолчали, сколько требуется по положению, и Кубдя спросил:

– Самовар, что ли, поставить?

– Не надо, - сказал Селезнев.
– Я ведь не надолго. К тому пришел собираться вам надо.

Кубдя положил нога на ногу и посмотрел в потолок:

– Наши сборы недолги. Куда итти-то?

– В чернь.

Беспалых переспросил:

– В тайгу?

Селезнев промолчал и немного спустя добавил:

– Как хошь, мне одно. Только вам уйти надо. Расстреляют колчаки-то. Я седел и тюки приготовлю, поди, под завтрашнюю ночь придут.

– Придут, - сказал Соломиных.

– В чернь, одно. Нам с этой властью не венчаться. Наша власть советская, хрестьянская...

Беспалых спросил:

– Думашь, самогонку даст гнать?

Селезнев опять не ответил ничего и спросил:

– Как вы-то морокуете!

Решили, что да, нужно итти в чернь.

Селезнев пошел к дверям так, словно поить лошадей - не торопясь, и у него была широкая, лошадиная спина с заметным желобком посредине. Кубдя посмотрел на него с уважением и, когда он ушел, сказал:

– Здоровый чорт и есть у него своя блоха на уме.

VI.

Приземистый и краснощекий капитан Попов, начальник уезда в Ниловске, искренно был недоволен собой. В других уездах, как-будто, ничего, а здесь - не то восстания, не то блажь.

– Балда! Бабища!
– выругал он сам себя и велел денщику позвать прапорщика Висневского. Возвращаясь к столу, он заметил, что нога у него как-то неловко косится. Он поднял ногу на стул. Каблук скривился. Попов пощупал сапог. В таком положении и застал его прапорщик Висневский. Капитан, не глядя на него, сказал:

– Вот, говорят, деньги большие получаем. А сапог купить не на что.

Прапорщик считал себя очень вежливым и сейчас нашел нужным звякнуть шпорами и поклониться.

– Слышали?
– спросил капитан, указывая пальцем лежавшую на столе бумажку.
– В Улее-то милиционера убили.

Прапорщик пожал крутыми плечами и подумал - "меньше бы распускал их", а вслух сказал:

– Пьяные. Не думаю на большевиков.

– Напрасно, - сухо сказал капитан.
– В газетах сводки "на внутренних фронтах" появились. Это, тоже думаете, не большевики? Э-эх!.. Углубления в жизнь у вас не достает.

Прапорщик обиделся.

– Возьмите сорок человек из ваших и успокойте их там, в Улее. Да имейте в виду, не на пьяных поедете.

– Приказ письменный будет?
– спросил прапорщик.

– Будет. Напишут.

Капитан сделал плаксивое лицо и шумно вздохнул:

– Эх, господи! Вот времена подошли, не знаешь, откуда и народ рассмотреть. Измаешься.
– Курите?

Прапорщик закурил и, довольный назначением, подумал:

"А он не злой".

В обед, на другой день, отряд польских улан под командой прапорщика Висневского выехал усмирять крестьян. Уланы были взяты из польского легиона, стоявшего в Барнауле. Польские легионы комплектовались из военнопленных поляков австро-германской войны и живших в Сибири переселенцев и беженцев из Польши. Все они хорошо знали эту землю, горы и крестьян, которых ехали усмирять. Большая часть из них раньше работала у крестьян еще при царе - по году, по два. Некоторые из улан, проезжая знакомые деревни, раскланивались с крестьянами. Крестьяне молча дивовались на их красные штаны и синие, расшитые белыми снурками, куртки.