– Ты того... третьего... я уж... офицера...

– А старик-то?

– Старик, зря, он... сильком, должно... Ну?..

– Жалко человека-то... Не привык, я...

– Ну и оставался бы... Ничего нет легче человека... убить...

Селезнев положил ему руку на поясницу и ласково сказал:

– Бери, што ли...

Кубдя на немного изнемог, поднял ружье, прицелился.

– Ну, уж бог с ним, - сказал он и выстрелил.

Как бумажки, сдутые ветром, две лошади и два человека вначале будто подпрыгнули, потом полетели вниз с тропы, кувыркаясь в воздухе. На тропе кто-то пронзительно завизжал. Беспалый выскочил на рамку камня, перегнулся и тоже выстрелил. Поляки медленно пятились, лошади храпели, а мужики, ощелившись, как волки, мокрые, бледные, стреляли и стреляли. Староста погнал лошадь вперед, но она задрожала, забилась и вместе с седоком опрокинулась вниз...

Вечером, действительно, пошел дождь. Мужики разложили большой костер под пихтой и варили щербу из сухой рыбы. Было темно, хвою словно перебирали пальцами, хрустали ветки. Падал гром, затем желтая молния вонзалась в горы и камень гудел.

– Гроза на Федора-летнего, - лениво сказал Селезнев, - плоха уборка хлеба будет.

– А нам-то что?
– спросил Горбулин, - нам хлеб не убирать.

Селезнев как-будто с тоской произнес:

– Не придется нам, это верно...

– Верно...
– отозвался Соломиных.

Кубдя посмотрел на две темные глыбы мяса - Соломиных и Селезнева - и ему стало как-то не по себе.

– Жалко землю, что ли?
– спросил он резко.

– Землю, парень, зря бросать нельзя. Нужно знать, когда ее бросить... твердо сказал Селезнев.

– Ну и любить-то ее больно не за што!

– От бога заказано землю любить.

– Не ври!.. Бог-то в наказанье ее людям дал, - прокричал Беспалый, трудитесь, мол, мать вашу так!

Селезнев упрямо повторил:

– Ты, Беспалый, не ерепенься. Может бог-то и неправильно сказал. А только земля...

– Ну?..

Селезнев взял уголек и закурил.

– У меня, Кубдя, в голове муть...

– Поляков жалко?

– Не-е... Человека - что его, его всегда сделать можно. Человек - пыль. А вот не закреплены мы здесь.

– Кем?

– Хресьянами.

Кубдя озлился, сердито швыркая носом, он наклонился над котелком и помешал ложкой.

– На кой мне шут оно?

– Без этого нельзя.

Кубдя взглянул в его неподвижные, ушедшие в волос глаза и словно подавился.

– Что я поп, что, ли?

– Може больше...

– А иди ты.

– Надо, паре, в сердце жить. Смотреть, понял?

– А что я зря ушел? Граблю я?..

Говорили они медленно, с усилиями. Мозги, не привыкшие к сторонней, не связанной с хозяйством, мысли, слушались плохо и каждая мысль вытаскивалась наружу с болью, с мясом изнутри, как вытаскивают крючок из глотки попавшейся рыбы.

Беспалых в нижнем белье, белый, похожий на спичку с желтенькой головкой, бил в штанах вшей и что-то тихонько насвистывал. Кубдя указал на него рукой и сказал:

– Вот - живет и ничья!.. А ты, Антон Семеныч, мучиешься. От дому-то не легко оторваться тебе.

– Десять домов нажить можно, кабы время будет...

– Ну?..

– А вот не знаю, што...

Селезнев неловко поднялся, словно карабкаясь из тины, и пошел в темноту.

– Куда ты?
– спросил его Кубдя.

– А так... вы спите, я приду сейчас.

Соломиных сожалевающе проговорил:

– Смутно мужику-то.

– Не вникну я в него.

– У те душа городская. Не зря ты там года пропадал.

Соломиных достал ложки и начал резать хлеб.

– Теперь к нам народ повалит, - сказал он, стукая ножом по хлебной корке.

– Откуда?
– спросил Горбулин.

– Таков обычай. Увидят, что за дело как следует взялись.

Беспалых, натягивая штаны, вставил:

– А по-моему - возьмут берданки, переловят нас да и в город. А у меня, паре, седин и вшей у-у!..

– С перепугу.

– Должно, с перепугу.

VII.

В ближайшие дни после избиения поляков, отряд стал пополняться. Ехали, в большинстве из соседних с Улею деревень, боясь мести из города, такие приезжали вместе со скарбом, с женами и ребятами. Но были из дальних деревень почти все солдаты германской войны, они приходили в пешую, с котомками и с берданками, у некоторых были даже винтовки.

Становище перенесли глубже в чернь, к Лудяной горе и здесь разбили палатки. Уже было около полусотни человек.

Встретившись с Кубдей, Селезнев сказал:

– Начальника надо выбирать.

Кубдя словно вытянулся в эти дни, углы рта опустились, а может быть придавал ему другой вид и прицепленный к поясу револьвер, снятый с убитого поляка. Кубдя согласился и на паужен назначили собрание.

Кубдя влез на телегу, мужики сели на траву и закурили. Кубдя хотел говорить стоя, но раздумал и только снял картуз.