– Не знаю. Любит, наверное.

– А может, сука, забеременела. А? От другого?

– Тебе видней со своей крыши.

– Да... с крыши. Вчера чуть не звезданулся из-за нее, падлы. Хорошо, за антенну ухватился. А может, этот другой послал ее подальше? А? С чего вдруг она ласковой стала?

– Любит, тебя дурака, вот и ласковая.

– Любит?
– Коля оставит макароны и выскочит в комнату.
– А что же она, сучка, раньше на меня только рычала? А теперь любит вдруг... Да, падла, любит она, как же... То участковому на меня писать хотела, а теперь - любит!
– Коля уйдет на кухню и, управляясь с макаронами, будет ворчать, постигая сказанное Игорем.
– Любит. Как же... любит. Я ей дам, суке... Любит!..

Если останется время, то после макарон и жидкого чая Коля еще порассуждает о женском коварстве и своей простоте.

– Да я когда на песке работал, по триста рублей только в одну получку получал! Где оно все? Куда делось? Себе только приемник купил и куртку. Все на лебедей ушло. И что? Комната накрылась, а я ее шесть лет ждал, диван и стол соседям отдал - не тащить же на химию. Все. Ничего нет. Голяк! Куртка и тельняшка остались. Ага. Веришь, Игорь?

– Верю.

Коля будет наворачивать портянки и чуток помечтает о своем будущем.

– Не, блин, освобожусь - уеду домой. Матка с батькой, Жулька, ружъецо... Огород свой. Устроюсь на лесопилку, ага. На хрену я видел этот Ленинград - толкаются, на ноги наступают.
– Коля достанет расческу, дунет на нее и станет причесывать свою рыжую проволочную шевелюру.
– Что ты! Возьму билет в купейный вагон, сяду так, пиджачок повешу, рубашку расстегну - под ней тельник виден. Спросят, вы моряк? Да, скажу, на подводной лодке плаваю. Не, лучше - в загранку хожу. У меня пять песо кубинские есть, баба одна подарила. А потом в вагон-ресторан пойду. Мне, скажу, кошечка, коньяку триста грамм! Для начала. Сяду так, занавесочку отодвину, сигару закурю... Да, скажу, разные страны повидал, но у нас все равно лучше. Домой приеду и сразу...

– Коля, без пяти уже! Опоздаешь!

– Во, блин!
– Коля замечется, подхватит ватник, сорвет с вешалки засаленный монтажный шлем, похожий на танкистский, успеет глянуть в окно: "Приехала, бельдюга!" - и вывалится, топоча сапогами, на лестницу.

Все это будет только утром, а пока Коля Максимов, статья 206, часть 2-ая, три года лишения свободы условно, урчит на явившиеся ему во сне образы и постанывает протяжно".

Совершенно непроходной кусок. Заносит меня, как сочлененный автобус на повороте. Н-да.

Большая коричневая тетрадь. В ней бы вести учет приходов-расходов, но почти нет ни того, ни другого. Без денег живется скучнее, но спокойнее. Карточка, проездной билет, пачка "Примы" на сутки, рубль на обед, завтрак и ужин. Картошку и хлеб привожу из дома. Ольга собирает мне рюкзачок на неделю: пакетики с "бомжовским" супом, чай в баночке, баночка с сахарным песком, лук, чеснок... В доме тоже не густо...

17 мая 1982.

Гатчина. Дежурю сутки в автохозяйстве. Мучался с рассказом для "Костра". Что-то не нравится самому.

Я пришел на дежурство с портативной пишущей машинкой в фанерном футляре.

– О, кармошку принес!
– радостно воскликнул сторож Эмиль Лиски, финн. Икрать путем!..
– Он был с утра навеселе, угощался у шоферов, похоже.

19 мая 1982.

Дома. Читаю рассказик В. Голявкина "Юбилейная речь" - скандальный рассказик, из-за которого номер "Авроры" изъяли из библиотек. Там речь о писателе, который уже настолько велик, что всем кажется, что он умер. Некоторым показалось, что речь в рассказе не о писателе, а о... хм-хм, другом человеке. Вдруг слышу, как на кухне начинает все сильнее свистеть специальным носиком чайник - скипел, бродяга. Свистел бы и свистел, но спит Максим, и я бросаю "Аврору" и бегу его выключать...

А рассказ весьма симпатичный. И боевой. Молодец Голявкин. Любил его в детстве, зачитывался. Пытался подражать его интонации и непосредственности. И моя первая детская повесть писалась под влиянием Голявкина - так казалось все просто.

20 мая. 2 часа 30 минут.

Допечатал "Бензин из-под земли". Вчера получил ответ из "Литературки" и рассказик "День тяжелый", который посылал в "Двенадцать стульев": идея хорошая, но мало юмора. Увы и ах! "Не робей и главное - не горбись!", - как пел Высоцкий. Мы и не робеем. И тем более - не горбимся. Делаем утром зарядку и иногда бегаем по 2-3 км.

23 мая 1982г.

Читаю Б. Нушича "Автобиографию". Мне про эту книгу рассказывал еще Феликс. Хвалил. Давно это было. Ничего книга.

Залпом прочитал В. Токареву, "Талисман", в "Юности". Перед этим читал ее же рассказ "Ничего особенного" в "Новом мире". Удивительная манера письма. Очень просто и интересно.

Делаю вывод, что я не умею находить оптимальную пропорцию между повествовательным и изобразительным. У нее все в элегантной пропорции. Меня больше тянет к повествовательно-описательному.