– Уже заказов полно, - важно сказал Б.
– Польша заказала, Англия, ряд других стран. Страшно дорогое удобрение.

Я усомнился, что питательность и эффективность удобрения действительно в 25 раз выше, чем у навоза.

– Это значит, если с унавоженной грядки я снимаю 10 кг огурцов, то теперь буду снимать 250?

– Насчет килограммов не знаю, - отвернулся к троллейбусному окну Харитон, - но у меня есть венгерская разработка, там написано. И это экологически чистое, не забывай! И надо не валить мешками, а маленькими дозами, может, всего полграмма под куст...

– А почем на внутренний рынок дадите?

– Рублей двадцать пять за килограмм.

– Кто же купит? Лучше машину навоза за 50 рублей - на весь огород хватит.

– Купят. Если галстуки по 400 рублей за штуку покупают, то и удобрение купят.

Несколько раз он повторил, что его новое дело значительно чище, чем писательские круги. Чем-то его очень обидели братья-писатели.

Я неискренне пожелал ему успеха в навозных делах и вышел из троллейбуса у Невского. Харитон поехал дальше - навстречу своей звезде.

Контора его называется "Гея", т.е. Земля, и он там директор. Но в земле, как я понял из разговоров, он ничего не смыслит. Убежден, что через некоторое время он будет клясть патентованных австралийских червей в бочках "по 60 тыс. долларов, за сколько, не знаю" или наш навоз, который окажется ненадлежащего качества. Или компаньоны подведут. Или коровы, которые будут плохо гадить.

21 ноября 1990 г.

В метро раздают брошюрки, микро-книжечки и листовки религиозного содержания. Дали и мне. "Четыре Последние Вещи, о коих всегда надлежит помнить: смерть, страшный суд, ад и рай".
– Из католического катехизиса. Постараюсь запомнить.

Вчера взялся переделывать повесть, начиная с 27 страницы. И по 51-ю.

1 декабря 1990г.

У Сереги Барышева умер отец - сердце. За столом умер, мгновенно.

Завтра иду на похороны. Веселый, безобидный и свойский был человек. Меж собой, вслед за Серегой, мы называли его Стариком Хэнком, как героя рассказа О'Генри, который подавал своими огнеупорными пальцами сковородки с плиты. Почему Серега так окрестил отца, уже не помню. Владимир Сергеевич прошел всю войну шофером до Берлина, восстановил разбитый трофейный грузовичок, привез его в Ленинград, работал на нем. Последние годы - мастером на заводе "Ленгазаппарат".

Любитель выпить и поговорить. Послушать. Покивать. Рассказать свое. К Миху и мне относился, как к своим детям. Знал нас с четвертого класса, когда Серега перевелся в нашу школу. Светлая ему память.

Вспоминаю, как поздней осенью ездили со Стариной Хэнком в садоводство "Михайловское", кормить кроликов и забирать картошку. Сошли с электрички и направились в противоположную от садоводства сторону. "В магазин, в магазин зайдем, - пояснил Хэнк.
– Надо заправиться, а то замерзнем". Нам было тогда лет по двадцать семь. Купив несколько маленьких, Хэнк наладился выпить тут же за магазином и уже приготовил всегдашнюю закуску - пару таблеток валидола, которые рекомендовал лечащий врач, но обнаружилось отсутствие стакана. "Ой, помру, - стал стонать Хэнк.
– Ой, помру. Из горлышка не могу, ищите стакан, ребята..." Я вернулся на станцию и притащил вместительную мензурку, выпрошенную у кассира из медицинской аптечки. "Человеку плохо, надо лекарство принять, - пояснил я.
– Через минуту верну". По сути дела, я не обманул ее. Понюхав возвращенную посудину, она прокомментировала: "Ну и лекарство у вашего больного..."

Хрустели под ногами лужи, дул стылый ветер, и фетровая шляпа с головы Хэнка несколько раз отправлялась в самостоятельное путешествие - колесом по схваченной морозом земле. Мы с Михом и Серегой ловили ее и поддерживали батю, чтобы он не поскользнулся.

Кроликов покормили, затопили печку-буржуйку и сели выпить.

– Согреться, согреться надо, - бормотал Хэнк.
– А то вы еще простудитесь. Я же за вас отвечаю. Серега, наладь телевизор, повеселее будет.

Через полчаса мы уже лежали на кроватях и никуда ехать не хотелось. Гудела печная труба, посапывал Старина Хэнк, и начинало темнеть за окнами. По экрану телевизора беззвучно метались полосы. Мне показалось, что если мы не встряхнемся и не встанем, то будем обречены зимовать в дачной избушке деньги у Серегиного бати были, а матушка лечилась в санатории в Паланге.

Я с трудом растолкал компанию, и мы уехали поздней электричкой. Довезли Старину Хэнка до дома, заночевали у них. Поутру Серега вытащил с антресолей валенок, вытянул из него пол-литру и приложил палец к губам: "Хэнку дадим только рюмаху - ему завтра к врачу". Мы хлопнули по рюмахе сами, и Серега разбудил отца - отнес ему на блюдце рюмку с водкой и соленый огурец.

Мы услышали радостное покряхтывание Владимира Ивановича, и через минуту он пришлепал на кухню, чтобы оценить обстановку и перспективу. В том смысле, есть ли еще выпить. Серега спрятал бутылку, мы пили чай.

– О, Димыч! О, Михашо! Серега, какие у тебя хорошие друзья!

– Не подлизывайся, - сказал Серега.
– Все равно больше ничего нет. Иди ложись. Тебе когда к врачу?

– В понедельник, Сергуня, мне в понедельник! Завтра с утра. А будет плохо - домой вызову.

Провести Старину Хэнка Сереге не удалось. Когда он в полной тишине разливал следующий заход, Владимир Иванович бесшумно влился в кухню, как бы попить чайку, и застукал сына за контрабандой. Серега налил и ему, взяв с него слово, что это - последняя.