Зажужжал встревоженный улей.

И оттого, что все обстояло как надо и мучительный узел сомнений, всегда сплетавшийся у Полянского при отлучках жены, теперь опять благополучно развязался, он по-должному, ясно и для себя правдиво, оценил предложение. И хотя Шумана все не любили за его независимость и службу у гражданских властей, но в сказанном была такая бесспорная убедительность, что возражать ему мог или человек глубоко штатский, или просто трус...

Полянский твердо и спокойно сказал:

– Господа, я давно уже думал о такой экспедиции. И рад, что мнение офицеров совпадает с моим. Нам надо выступить. Имеющиеся данные говорят за то, что противник не силен, не вооружен и совершенно не ожидает наступления с севера. С другой стороны, мне известно, что чешские части на станции Благово совершат демонстрацию с юга. Господа, я понимаю ваше недоверие, но чехи вынуждены будут это сделать. Красные слишком приблизились к железной дороге. Итак, пока внимание противника будет оттянуто к югу, мы нанесем удар с севера. Отправим шестую роту с хорунжим Орешкиным...

Штатский был Иван Николаевич Малинин. Городской голова. Да и не до приличий тут было. Встал обеспокоенно.

– Вы простите меня, Георгий Петрович... но как же это?..
– его румяное лицо покраснело больше, глаза опасливо забегали.
– Вы выводите из города самую отборную часть... А... мы-то как же?

Улыбнулись иные, иные призамолкли. Благодарно посмотрел на Малинина контр-разведчик.

– Я спрошу у каждого его мнение, - сухо решил Полянский.
– Вы? обратился он к самому большому, к начальнику тюрьмы.

– Я... с Иваном Николаевичем...
– извиняюще прохрипел старик.

– Вы?
– к Мурзанову.

– Я... как прикажете...

И уже с скрытой ненавистью, словно ожидая оскорбления, вызвал взглядом Шумана.

– Я уже сказал. Я за выступление. Но только тогда, если эта отборная часть, - подчеркнул, - действительно надежна...

– Не смеете сомневаться!
– злобно сказал хорунжий.

– Выступление решено, - объявил Полянский.

Быстро разошлись. Домой торопились, поздно было итти. Задержался Малинин, хорунжий Орешкин.

Полянский был очень доволен, посмотрел на часы, приказал вестовому закладывать лошадей.

– Что же это вы, Иван Николаевич, - весело упрекнул, - да это же пустяковое дело! Ведь такие молодцы...
– хлопнул по плечу Орешкина, - в прах сотрут эту шваль!..

– Верно, - вкрадчиво соглашался Малинин и багровел, - да как-то оно страшновато! Не военный я.

И, уже повеселев, хорунжему:

– А ты вот что, Николаша, пойдете вы по Логовской дороге, так ты, друг, в заимочку мою загляни... Верст пятнадцать отсюда. Я там с осени веялку оставил, - так наряди мужиков, чтобы вывезли. А то ведь сожгут, проклятые...

– Слушаю, Иван Николаевич, вывезу и вашу, и какая еще там попадется...

– Ну, вы все-таки... молодые люди, там не очень!
– остепенил Полянский.

– Не беспокойтесь, Георгий Петрович, у меня люди дисциплину хорошо знают. А потом ведь там сплошь большевики... Жалеть не будете...

– Ну, хорошо, хорошо, - заторопил Полянский, - пока идите. Завтра утром готовьтесь. Всего доброго. Собираемся и мы, Иван Николаевич!.. А знаешь, сбился он на ты, - Маня пишет, что к нам едет новый уполномоченный по снабжению. Очень симпатичный человек...

– О-о!
– обрадовался Малинин, - значит, заготовки для армии? Это славно. Авось и для преферанса партнер...

* * *

Клокочет сборня. Густо, жарко. Дохи, овчинные полушубки комом лохматой шерсти толкутся, напирают. Упрели. Махорочное зелье струйками сизыми. И под черный, закоптелый потолок - колыхающимся пологом.

Гудит сборня, раскачивается.

Многопудовые замки щелкают - отмыкают обиду стародавнюю, захороненную глубоко еще дедами.

Вот-вот развалятся мертвыми объявлениями пообклеенные стены. Лицо у Кошкина обожжено морозным ветром.

– У нас, на Ильинском фронте, как один друг за дружку все встали. Стал-быть, и у вас хрестьянская организация должна действовать!
– от оратора, от стола, над которым паутино в высоком

углу недавно царский портрет висел, слова как гранаты в толпу, в опасливых, в оглядливых.

– Мать чесная!
– восхищается в углу длинноносый, патлатый парень, - от милиционера бы послушал!..

– Говорил я...
– понял, да невпопад, один старичок.

– Чо говорил?
– окрысился парень, - да тебя, старый, ты туяс...