Шахов (глядя на Наталью отсутствующим взглядом). А у нас действительно не было при тебе. Она позировала, потом я набрасывал ей на плечи халат, и мы садились пить чай...

Наталья (глядя на Шахова, сквозь годы). И мне никогда не было так хорошо с тобой, как в те вечера...

Шахов (говорит как бы сам с собой). И не потому, что я не мог или не хотел. Не потому, что я боялся наткнуться на холодный вежливый отказ...

Скуляев (едко, Наталье). А что, мог быть отказ?..

Наталья (бесстрастно). Нет.

Шахов (продолжает, словно их нет. Так он говорит сам с собой, когда сидит на этом чердаке совсем один). Я знал, что этим я все испорчу. Я знал, что мы не сможем жить втроем. Ты, быть может, на это и пошел бы, ты уже смирился с этим, если думал, что наши студии кончаются не просто чаем. А я не мог, и она не могла, и мы оба знали, что если я хоть на миг задержу свои ладони на ее плечах, все начнется вновь, и тебе в нашей жизни места не будет...

Все это время Наталья смотрит на Шахова и постепенно стягивает с плеч блузку. Она остается в прозрачной кружевной комбинации, но в этом нет ничего пошлого, вульгарного. Она тоже сейчас как будто совсем одна на этом чердаке, и теперь это уже не чердак, а будуар. Туалетная комната.

Наталья (говорит сама с собой). Почему ты этого не сделал?.. Каждый раз, когда ты поднимался на подиум с халатом в руках, я надеялась, что в последний момент ты разожмешь свои сухие, изъеденные растворителями, пальцы, и халат упадет к нашим ногам, как бессмысленная, изжившая себя, преграда...

Шахов (рассматривает свои руки так, словно видит их впервые). Я никогда до конца не понимал, что я творю... Нет, я не псих, я понимаю, что сейчас я беру этот бокал, наливаю, пью... (Проделывает все эти действия.) Но все же сомневаюсь... Вот даже сейчас мне кажется, что все это уже один раз было: ты сидел здесь, ты стояла там... (показывает на Скуляева и на Наталью) и мы говорили точно такие же слова...

Скуляев (задумчиво). Это от одиночества. Ты слишком ярко представлял эту сценку в своем воображении. Так средневековые монахини летали на шабаши и предавались плотским утехам с самим дьяволом.

Шахов (до него дошло только одно слово). Воображение?.. Что ж, наверное, ты прав. Когда-то, в юности, я читал книги, где говорилось, что эта страна доживает последние дни. Страна давила мне на плечи, загоняла в подвал, на чердак, а я спал на пустых ящиках и воображал, как она рухнет, и те, кто выберется из-под обломков, станут свободными людьми...

Скуляев. Велика была сила твоего воображения.

Шахов. Я был не один. Нас было много.

Скуляев. Из-под обломков выбрались единицы. Ты, я, она...

Шахов (смотрит на Скуляева). Ты считаешь, что мы выбрались?

Скуляев. А ты считаешь, что нет?..

Наталья молча наливает себе полный бокал вина, пьет. Скуляев и Шахов смотрят на нее. Часы бьют один удар.

Картина третья

Обстановка та же. Лица те же. Только на чердаке стало очень жарко. Скуляев снял рубашку, перебросил ее через спинку своего стула. Наталья осталась в одной легкой прозрачной комбинации, под которой нет ничего, даже лифчика. Ее тело - образец женского совершенства. Так же как Скуляев - образец мужественности. У него мощный торс борца, выпуклые бицепсы, рельефная мускулатура спины, плеч, груди. И только Шахов остался в рубашке, брюках, подтяжках и чуть приспущенном галстуке. Все трое уже порядочно пьяны, но это заметно не столько по внешнему поведению, сколько по речам: каждый говорит о своем и ведет себя так, словно он один на этом чердаке, в этом мире. Наталья беспорядочно блуждает по сцене с бокалом в одной руке и сигаретой в другой. Скуляев не обращает ни малейшего внимания на ее внешний вид. Они с Шаховым сидят друг против друга как шахматисты. Разница лишь в том, что вместо доски и фигур между ними возвышаются бокалы и бутылка.

Скуляев (чуть заплетающимся языком, старательно выговаривая слова). Я тебя боготворил!.. Кроме шуток. Кто был я?.. Провинциальный мальчик. Теленок. Бычок-дурачок. Рисовал красивые картинки - ну и что? Таких, как я, - тьма! Студия при акатуйском доме пионеров, художественная школа - таких художников по всей провинции пачками шлепают. Одна польза: в армии не по плацу сапогами стучать, а при штабе, господином оформителем. А ты?.. Студия при Эрмитаже! Школа при Академии! И все так легко, изящно, небрежно: походка, разговоры... С себе подобными, естественно. "Сева, слабо мотивированный распад плоскостей на твоем картоне со всей очевидностью указывает на крайнюю, и боюсь, что уже необратимую, стадию распада личности!" Каков оборотец?!. Да я и слов таких в то время не знал... Попробовал как попугай повторять за вами: экзистенция, аберрация, псевдоморфизм... Говорил, а вы смотрели на меня, как Робинзон на Пятницу или как на шимпанзе, которая пьет виски и курит сигару...

Шахов (отрицательно водит пальцем перед лицом Скуляева). Это ты зря... То есть, конечно, отчасти ты прав, но только отчасти, самую малость... Да, бычок, да, дурачок, но ты со своей акатуйской студией мог так провести линию, так скомпоновать предметы, что мне оставалось только локти грызть. Оно, конечно, здорово: студия, Академия, карандаш и кисть в руках чуть не с пеленок, как конь под кочевым младенцем. А своими ножками - ну-ка!.. Как краб по песку при отливе.

Скуляев (удивленно). Да что ты говоришь?!. Никогда не думал.

Шахов. А ты вообще тогда мало думал. И не очень-то болтал. Ты просто вкалывал как проклятый, и в Академии, и так, на стороне, за бабки: памятник на кладбище закомпоновать, оформиловку заделать - на все руки...

Скуляев. У меня не было выхода. Приехал гол как сокол. Ни кола, ни двора. Все с бою. Все вот этими руками.

Выкладывает на стол мощные мускулистые руки.

Скуляев. Все, что у тебя и у тебе подобных было изначально, как бы от природы: еда, крыша над головой, - мне нужно было добывать самому. Брать. Хватать. Даже отбирать у кого-то, если не было другого выхода.