Шрифт:
– В старое время боярам легко давалось: что год, то, глядишь, и война, а ныне нам нет ратной доли. Повоевал бы, да где?! И не с кем. Где славу добыть? В отцовской да дедней добыче вся слава. А мыслю – и я был бы удал в ратной доле, – сетовал Хованский.
Псковский стольник, однако, не сдался: пока гостеприимный и хитрый хозяин водил его по дому, показывая следы дедовской ратной славы, он старался все о своем, успевая изображать на лице любопытство и удивление по поводу разных редких предметов:
– Ты, боярин, силен в Москве – скажи государю: кабы мне дал государь войска, я б не сплошал во Пскове.
– Рать послать – крови не миновать, а государь чает добром все уладить, – прервал боярин.
– Да крови-то лить не придется, – заспорил Ордин-Нащекин. – Кто у них воеводы? Гаврилка-хлебник да Томилка-подьячишка. И на конь сесть не умеют, а саблю на смех возьмут!.. Что с мужиками-то воевать! Сказывал латинянин Цицерон: «На подлую рать Катилины [174] гляжу с омерзеньем, жалеючи. На них не то что строй ратный – доволе с них и указа преторского, и все разбегутся…» Кабы я воеводой во Псков пришел, во Пскове бы мне ворота отворили…
174
«На подлую рать Катилины…» – Ордин-Нащекин в вольном варианте передает цитату из знаменитой речи Цицерона, произнесенной в сенате в 63 г. до н.э. против Катилины, который организовал заговор для захвата власти.
– Все хлебники да сапожники, вишь, – степенно и рассудительно возразил боярин. – А мы без Плутархов греческих и Саллустиев [175] римских слыхали в Москве от дедов: и Стефан Баторий [176] , и свейские короли, и немецкие лыцари от псковских гаврилок едва уносили ноги. [177] А литовские паны – те шишкам псковским и счет потеряли.
Между тем за этой беседой боярин успел показать турецкие боевые топоры в виде полумесяца, исписанные замысловатыми крючками, бычьи рога в черненой серебряной оправе в виде кубков и пороховниц, дамасские сабли с рукоятями, отделанными рыбьим зубом…
175
Плутарх (ок. 45 г. – ок. 127 г.) – древнегреческий писатель и философ.
Саллустий, Соллюстий Гай Крисп (85–35 гг. до н.э.) – римский историк.
176
Баторий Стефан (1533–1586) – польский король с 1576 г., полководец. В 1579–1582 гг. принимал участие в Ливонской войне, с лета 1581 по январь 1582 г. вел безуспешную осаду Пскова, вынужден был заключить перемирие с Русским государством.
177
…и свейские короли, и немецкие лыцари от псковских гаврилок едва уносили ноги. – Псков в силу своего географического расположения издавна являлся передовой крепостью в борьбе против иноземных захватчиков; за свою историю город успешно выдержал двадцать шесть осад; наиболее знаменитой была героическая Псковская оборона 1581–1582 гг. во время Ливонской войны; город выдержал тридцать один приступ войск Стефана Батория.
– Не прав ты, боярин, – настаивал стольник, делая вид, что внимательно изучает кизилбашскую курильницу для благовоний. – Чужие короли, коли приходили, они ко Пскову куда и подступиться не ведали, а я псковский дворянин, у меня деревеньки там. Я все от младенчества знаю. Поставлю я полк в Любятинском монастыре да полк на Снетной горе, тоже в обители, а третий полк в Мирожском монастыре…
– Три полка, глядишь, насчитал! А сам же еще на Цицерона слался! Не указ ли уж преторский твои три полка повезут?! – ввернул воевода Алферьев.
Хованский лишь усмехнулся словам свояка.
– Опахало индейское, пух каков нежен, – показывал он, обмахиваясь и обмахнув гостей. – Эко, как веет, а!.. А четки [178] сии турецкие. Нехристи тоже по четкам господа молят. Мухамед [179] , обезьян такой, от христиан образец отобрал… только креста нет… А глянь-ка, янтарь каков чист, да в трех янтаринах букашки завязли. Сколь красно! Из самого Цареграда [180] четки!
178
Четки – бусы (из дерева, кости, янтаря и т.д.), которые нанизывались на шнурок, применялись для отсчета молитв, поклонов, особенно распространены в католической церкви, у буддистов, мусульман.
179
Мухаммед (ок. 570–623) – религиозный проповедник, основатель ислама.
180
Цареград – город Константинополь.
– Все одно ведь, боярин, добром не смирить, коль холопья сбесились. Войско послать придется. И три полка – того мало. Между Любятинской и Снетогорской обительми я б на дороге поставил острожек новый, там бы сотню еще посадил, чтобы все дороги отнять, а в городе у меня свои люди остались, кои верны государю…
– Языческу чашу глянь белого камня. В хозяйстве она никуды не годна, а видом взяла, – хвалился боярин.
– Сколь баб на ней голых… срамно! – вмешался боярский свояк Алферьев.
– Древняя чаша. Греки до рождества Христова из мрамора чаши сии секли, – досадливо и поучающе объяснил Нащекин. – А женки те – нимфы… Да все же, боярин Иван Никитич, – опять возразил он Хованскому, – кабы меня государь выслал с войском на Псков…
– Будет про Псков, Афанасий Лаврентьич, в ушах свербит! Царь указал, и бояре приговорили войска не слать, а послали боярина да дьяка сыск и расправу чинить да нового воеводу князь Львова. На том и конец, – оборвал раздраженный Хованский.
Стольник смутился.
– Прости, боярин, – сказал он. – Сердце болит за родной город, вот и обмолвился: приехал в Москву войска просить, а бояре ходят, словно у них уши паклей забиты. За тем и к тебе приехал. Я думал, что ты, мол, Иван Никитич, боярин, силен в Думе. Сказал бы меня послать с войском…
– Утро вечера мудреней, Афанасий Лаврентьич, – прощаясь со стольником, заключил Хованский. – Увидим там…
Проводив Ордина-Нащекина, боярин Хованский долго ходил по просторному покою, размышляя о псковском мятеже и о том, что ратная удача может даться ему и на поприще умиротворенья мятежников. «Где это видано, чтобы какой-то стольник водил государевы рати, – раздумывал он, – а боярину и пристало во всем. Уж коля посылать кого с войском – пошлет государь не кого, а меня!»