Боярин не ждал набега со стороны осажденных. Когда появилась толпа из Завеличья, Хованский велел наблюдать, что собираются делать пришедшие псковитяне.

– Рыбки хотите? – спрашивал московский пятидесятник, приложив руку раструбом ко рту, чтобы слышно было через Великую. – Не будет вам рыбки, остатнюю отберем!

– Не хвались, а богу молись! – крикнули ему через реку.

Вперед выбежал один из монастырских служек и поднял пищаль.

– Брось работать – убью! – крикнул он.

Мужики, покидав топоры, бежали от моста, но московский пятидесятник храбро пошел к берегу.

– Куды, мужики? Назад! – крикнул он.

Служка выпалил. Пятидесятник упал ничком. К нему подбежали товарищи. Многие из полка Хованского схватились за оружие и стали метиться из пищалей в толпу псковитян. Тогда псковитяне побежали за деревья.

Беспорядочно захлопали выстрелы с той и с другой стороны…

С тех пор повелось каждый день, что псковитяне обстреливали постройку моста, но Хованский упорно строил. Когда мост был наведен до середины Великой, посадские и монахи темною ночью, подплыв на лодках, срубили причалы и пустили несколько плавучих звеньев моста по течению. Псковитян заметили с берега и обстреляли.

В другую ночь псковитяне поставили пушку в острожке, и едва вышли плотники на работу – их стали бить ядрами.

Сгубив три-четыре десятка людей на мосту, Хованский пытался проникнуть на левый берег на лодках и просто вплавь. Но стремянная сотня Пахомия зорко следила за берегом, высылая разъезды. С десяток московских стрельцов были схвачены в плен, едва они успели ступить на берег.

И вдруг случилась беда: молодые монастырские трудники, выехав в дальний ночной разъезд, развели костер и пустили коней кормиться. Один вынул сулейку водки, все отведали по глотку и едва задремали возле костра, как были побиты…

Враг перешел рубеж…

Разъезды Пахомия кинулись в лес – ни следа!

Но с этой ночи стал пропадать на пастбищах скот; вспыхивали, словно сами собой, стога сена в завелицких лугах; едва зазеваются, начали гибнуть в разъездах люди… Хозяйки уже боялись выгнать скотину в луга, и поросшие травой улицы города ж церковные площади превратились в пастбища. Грибы и ягоды пропали с базара, и даже за хворостом ездили все в одну сторону – только за Мирожский монастырь…

Между Пахомием и начальником завелицкой посадской сотни, дворянином Струковым, поднялся спор: Пахомий хотел посадить в один из острожков полсотни монахов, в другой – полсотни посадских. Струков спорил, что, если Хованский захватит острожки – он будет сильней в Завеличье, и, чтобы не дать ему крепкой опоры на левобережье, надо острожки пожечь…

Поспорив со Струковым, старец помчался искать поддержки во Всегородней избе, у Гаврилы, но, как только Пахомий выехал в город, Струков послал людей жечь острожки…

Острожки сгорели.

Изменник Струков успел убежать к Хованскому…

Возвращаясь с пожара острожков, хлебник соскочил с седла возле Земской избы. От быстрой скачки по городу рана его снова открылась. С досадой и злостью почувствовал он под платьем клейкость сочащейся крови. Стояла жара, в воздухе висела пыль. Хотелось скинуть зипун и остаться в одной рубахе, но, не желая обнаружить перед окружающими слабость и сочащуюся рану, Гаврила лишь вытер ширинкой потную шею и не спеша тяжело взошел на крыльцо.

– Кузьма, тут побудь у крыльца с Иванкой. Чужих никого ко мне не впускать. Подымемся наверх, в светелку, – обратился хлебник к Козе и Мошницыну. – Ты, батюшка, с нами, – позвал он и попа Якова…

В дверях светелки их встретил Томила Слепой.

– Беда, беда сотряслась, Иваныч, – сказал хлебник.

Возбужденный событием, он позабыл даже спросить о здоровье подьячего, который в первый раз после ранения вышел из дому…

Волнение охватило всех в городе. Народ стекался без зова к Земской избе, ожидая всегороднего схода.

Усадив Томилу Слепого, хлебник кивнул садиться попу, Мошницыну и Козе.

Неволя Сидоров приотворил дверь в светелку.

– Ты бы там обождал нас, Неволя! – резко сказал ему хлебник.

– Пошто ты его обидел? – спросил Михайло, когда, грохоча подковами на каблуках, пятидесятник спустился по лестнице и громкая брань его послышалась с площади из-под окон Земской избы.

– Без него обойдется, – заметил Гаврила. – В старом приказе стрельцы все изменщики. Дверь притвори-ка лучше…

– Гибель на город идет, земски люди, – сказал он, когда дверь была заперта. – Мыслю я, время пришло на иной поворачивать лад все дела городские.

– Каким же ладом повернуть? – отозвался вопросом Слепой.

– Перво – дворян без изъятия в тюрьму. Больших посадских – в тюрьму. Холопов писать во стрельцы и, кто бьется за город, на том холопство простить. Для помоги в ратных делах две тысячи крестьян из уезда впустить в стены, а кои в лесах, тем дать начальников ратных из наших стрельцов, да припасов – свинцу и пороху, чтобы бились с боярами с тылу…