– Врешь, глумивец! Хованский тебя послал! – крикнул Неволя в лицо Гурке.

– Мы с Мишей боярам не служим. Так, Миша? – спросил скоморох.

Медведь затряс головой и воинственно заворчал.

– Не на рынке стоишь – в ответе! – крикнул Чиркин. – Потеху брось!

– Вот вам, земские люди, мой сказ. Хотите добра? Тогда быть поклепщику скомороху за караулом, а зверю насмерть побиту. В том мир и лад! – внятно и требовательно сказал Сумороцкий. – А нет, так ищите иных начальных людей.

– Нам что же стоять за глумца – не кум и не сват! – ответил Устинов за всех. – Пусть знает боярин Хованский, что нас не возьмешь раздором.

– В тюрьме раздорщику место! – поддакнул Максим Гречин.

– Захар, пиши на подворье памятку, – согласно сказал Мощницын.

Перо Захарки забегало по бумаге, выводя приказ о заключении скомороха.

Мошницын коптил на свече печать. Захар подал готовый листок, Михайла черкнул свою подпись и припечатал.

– Стрельцы! – крикнул Чиркин, приотворив дверь.

Оба стрельца вошли в горницу.

– На подворье свести скомороха, – сказал Мошницын. Захар подхватил из его рук бумажку и подал стрельцу.

– Обманщики! – выкрикнул Гурка. – По городам писали, что нету дворянской власти во Пскове. Ан всем володеют дворяне!

Медведь беспокойно смотрел на хозяина. Выкрики скомороха что-то всегда говорили ему. Когда скоморох кричал, Мишка должен был кланяться или рычать, подыматься на задние лапы, скулить, обниматься, падать или плясать. Но то, что кричал скоморох сейчас, не давало сигналов зверю. Чего он хочет? Гремя железом, медведь подошел к нему ближе и ласково сунулся мордой в живот.

– Пойдем, – произнес стрелец, положив на плечо скомороха руку.

– Не пойду: я правду хочу сказать…

– Там скажешь! – насмешливо возразил второй из стрельцов, схватив Гурку под локоть.

Гурка толкнул стрельца так, что тот отлетел к стене.

Максим Гречин шагнул на Гурку, сильной рукой схватил его сзади за шею, желая пригнуть к земле.

– На ратных людей в драку лезешь! – проворчал он, встряхнув скомороха.

И вдруг страшный удар свалил с ног Максима и отшвырнул под скамью. Среди горницы, плечо к плечу рядом с Гуркой, на задних лапах, во весь богатырский рост стоял разъяренный зверь. Стрельцы и земские выборные попятились.

Гурка весело засмеялся.

– Покажи им, Миша, как Минин-Пожарский панов колотил, – сказал он.

Медведь заревел и пошел на Неволю. Пятидесятник выхватил саблю.

– Миша, назад! – испуганно крикнул Гурка, изо всех сил дергая к себе цепь.

Но было уже поздно: Петр Сумороцкий поднял пистоль и выстрелил зверю в спину.

Медведь упал.

– Миша! Мишутка! – воскликнул Гурка. – Убили! Мишутка! Родимый! – он кинулся к лохматому другу.

– Уйди! Он жив! Разорвет! – предостерегающе крикнул скомороху Левонтий Бочар.

Не слыша его, Гурка обнял друга за шею. Медведь оглянулся, лизнул ему руку, оставив на ней яркий кровавый след, вдруг застонал и доверчиво и бессильно поник головой к нему на колени. Изо рта зверя стекала кровь, глаза стекленели…

– Сколь ветчины! – громко сказал Устинов.

– На подворье свести скомороха, – повторил Мошницын приказ стрельцам тем же тоном, каким произносил его несколькими минутами раньше.

Осмелевший стрелец толкнул ногой Гурку.

– Простился с покойником – и пойдем, – сказал он, – а поминки завтра!

В этот миг медведь вздрогнул всем телом. Стрелец отшатнулся, но тут же поняв, что это была последняя предсмертная дрожь убитого зверя, схватил скомороха за шиворот.

Гурка встал.

– Ну, смотри, дворянин, вспомнишь Мишу! – пригрозил он, обратясь к Сумороцкому.

– Пойдем, гусаки! – сказал Гурка стрельцам и сам, распахнув дверь на площадь, вышел вон из избы…

– Сколь ветчины! – повторил Устинов и шевельнул йогой мертвую голову зверя.

– Теперь, Петр Андреич, довольна душа твоя? Больше обиды нет? – спросил Мошницын.

– Не кафтан обида, не скинешь с плеч! – возразил Сумороцкий.

– Не на город обида – на пришлого человека! Тут Земска изба ни при чем, – продолжал кузнец. – Как биться станешь? Все ли к делу готово? Раз сошлись мы тут вместе – ты все говори, что на сердце лежит. Мы тебе пособим, чем сумеем.

В этот миг вошел во Всегороднюю избу Томила Слепой. Не видя как следует в сумраке, освещенном двумя свечами, он наклонился низко к медведю, едва разглядел его и с безмолвным удивлением присел в стороне на скамью, не желая мешать беседе.