– Обознался я… – вдруг весь осунувшись, глухо ответил Иванка дрогнувшим голосом.

В его словах прозвучало отчаяние…

– А может, не обознался – кого тебе надобно?

– За брата я принял тебя… По Москве ищу брата, – сказал Иванка, и невольная слеза застелила его взор.

– Москва велика! И год так проходишь! – ласково взглянув, усмехнулся медведчик. – А где живешь?

– Нигде… По корчмам да с нищею братией…

– Ин пройдешь со мной недалечко, спытаем судьбы. Нашему брату спасенье в Москве одно: у боярина Никиты Романова. – И, понизив голос, Гурка признался: – У нас и безъявочных держат – пойди найди! Боярин наш дядя царю, к нам и сыск не вхож, – пояснил он. – Самый набольший боярин Никита Иваныч.

– Ой ли! – радостно воскликнул Иванка. – Стало, и Первушка у вас! Он отписал, что у набольшего боярина.

– Идем, спытаем. Сулить не стану, а может, удача будет… Как его звать, говоришь?

– Первой, Первунька…

– Троих таких знаю: Первунька Козел, Первунька Бадья да Первунька Ситкин, – сказал Гурка. – У самого у меня брат был Первушка, да тоже не знаю, где ныне… Вас что же, братьев-то, двое?

– Не-е, трое: я, да Первушка, да Федька…

– А Федька где ж ныне? – оживленно, с каким-то особенным любопытством спросил скоморох.

– Федька? С бачкой: он младший, – сказал Иванка и вслед за приветливым скоморохом пошел во двор к боярину Романову…

В боярском дворе нескончаемые тянулись службы. Это была целая вотчина, с пустырями и пашнями, с корчмами, улицами и переулками… Здесь жило столько народу, что заселило бы целый большой посад. Казанские и астраханские татары, литва, донцы, запорожские черкасы, грузины – темный торговый, разбойный удалый люд изо всех краев, городов и уездов. Оружейники, рукавишники, шапошники, сапожники, квасники, брадобреи, золотники, егеря, псари, конюхи.

Сколько беглых крестьян нашло себе приют в поместьях и вотчинах Романова! Сколько посадских скрылось к нему от правежа и, заложась за него, спаслось от позора и разорения! К царскому дяде бежали и царские «черные люди», и помещичьи или монастырские крестьяне, и холопы… Сколько их укрылось тут и жило на этом дворе перед тем, как бежать в вольные украины, в Запорожье, на Дон или на Волгу.

Боярина Никиту не любили приказные, терпеть не могли дворяне и ненавидели многие ближние царские бояре, зато простой народ видел в нем прибежище на последний конец, и беглецы избывали тут все свои беды, словно ушли за крепкий рубеж иного государства…

И в самом деле, еще недавно в боярских дворах были как бы особые княжества, но царю показалось, что иные из бояр взяли много излишней воли во вред государству, и он указал выдать беглых [136] , переселить закладчиков на старые их посадские места и выставить к правежу недоимщиков. Боярские дворы и вотчины по Москве и в ее окрестностях вдруг запустели. На дворе Романова тоже приутихла шумная и разгульная жизнь, но еще отсиживались здесь многие, словно в крепости. Знали закладчики и беглецы, что сюда не посмеет ворваться сыск. Многие жили теперь здесь, уже не торгуя, не промышляя ничем, но надеясь на силу царского дяди, словно выжидая перемен, целыми днями толкуя о том, что жизнь стала трудна и что в новом году быть великому бунту… Они бездельно проживались, пропивались, играли в кости и в карты да безнаказно курили табак [137] .

Воровато выбирались отсюда по утрам на промыслы и торга, а к ночи сползались в кучу…

Боярская челядь их не гнала со двора. Да и сам боярин делал вид, что не знает о том, сколько темного, беглого люда скрывается на его дворе. Это был молчаливый сговор боярина со своими холопами. И хотя беглецы давали немалый доход своим укрывателям – не только из прямой корысти держал их Никита Иванович Романов. Больше всего он хотел сохранить хоть в чем-то свою независимость от правителей государства.

Во двор к Романову часто ходили люди боярина князя Якова Куденетовича Черкасского [138] и тоже роптали и тоже грозили новым правителям бунтом и колебаньем всей Русской земли.

Иванка искал брата среди людей Романова и Черкасского. Встретив добрых полдюжины челядинцев, носивших имя Первой, Иванка пустился бродить по городу и толкался возле других боярских дворов, расспрашивая и вызнавая про брата. Это было теперь легче: люди Романова указывали ему дворы больших бояр.

– Да, может, братень твой и не в боярщине. Может быть, он в патриарших или монастырских людях, а то по торговому делу… – высказал предположение Гурка Кострома.

– Не-е, он писал «у набольшего боярина», – возразил Иванка, – уж он такой – он только к набольшему пойдет…

Несмотря на все неудачи, на голод и одиночество среди чужих людей, Иванка так и не шел к Кузе.

Гурка позвал его с собой скоморошить на святки, и вот Иванка пустился с медведчиком бродить по ближним к Москве посадам и селам.