– Прижмись ко мне, крошка, согрей, а то холодно стало. Я совсем один, друзей у меня нет!

– Сейчас, Джо, сейчас!

Потом настала пора оценивать и переосмысливать части ее тела. Привычные, налитые теплые груди и истонченные ноги – не слишком тучные, не слишком худые. Она стояла рядом с ним в темноте, жаркая как печка в полуночной комнате, излучая слабый свет и тепло. Обнаженная и прекрасная.

– Распусти волосы, – сказал он, проливая выпивку на халат. – Я люблю, когда они спадают вниз.

– Да, конечно, Джо! – произнес высокий голос в комнате.

– И приляг рядом, – велел он.

– Твое желание – закон, Джо.

Они всегда повиновались. Их ничто не возмущало. Они исполняли все его прихоти. Никогда не жаловались. До чего же они были послушные!

– Обними меня за голову, – сказал он.

– Возьми меня за руки, – велел он.

– Потрогай меня тут, – попросил он, – и тут.

– Давай опрокинем еще по стаканчику, прежде чем ты меня поцелуешь, – сказал он наконец. – Черт возьми, нужно откупорить еще одну бутылку.

– Я откупорю, Джо.

В темноте что-то зашевелилось. Откупорилась бутылка.

– Такова жизнь, – сказал он, смеясь с зажмуренными глазами. – Комната, бутылка, женщина. Ведомо ли тебе, как одиноко в большом городе, где никого не знаешь? Нет. Очень мило, что ты с девочками заглядываешь ко мне на огонек. Скажи, ягодка, как тебя зовут?

– Может, не стоит, – сказала она.

– Да, ладно тебе. Как твое имя?

– Зови как хочешь.

– Элен?

– Можно и Элен.

– Знавал я когда-то одну Элен. В чем-то она была похожа на тебя: рыжеволосая, но ко мне не прикасалась. Я раз попытался поцеловать ее, но, наверное, я не был для нее достаточно хорош, и она отвесила мне оплеуху.

– Я бы так не поступила, Джо.

– Ну, ты другое дело, ты ей не чета.

Он призадумался, обливаясь потом.

– А может, тебя зовут Энн? Я знал одну польку по имени Энн. Она была Анной, но сменила имя на Энн. Она была блондинка, почти как та блондинка вчера вечером. Ты знаешь эту блондинку, милая?

– Да.

– И не ревнуешь?

– Нет.

– Странная ты женщина. Не ревнивая. А почему?

– Я знаю, Джо.

– Что знаешь?

– Тебя знаю. Знаю тебя. Понимаю тебя. Поэтому и не ревную.

– Где я остановился?

Он почувствовал стакан в своих пальцах и на своих губах.

– Энн тоже была отменной девушкой. Но вышла замуж за моряка. Представляешь, за чертова матроса? А не за меня! Черт! Так что, может, я буду звать тебя Энн.

– Энн – хорошее имя.

– Но ты лучше, чем Энн. Ты добра к одинокому старине Джо. Ты обращаешься с ним по-людски. Да. А может, я буду звать тебя Леотой. Я знал одну девушку, наполовину испанку, брюнетку по имени Леота.

– Зови меня как тебе угодно, дружок.

– Ладно, кончай разговоры. Давай просто пить и целоваться, хорошо, крохотуля?

– Заметано, Джо.

– Сделай одолжение, солнышко. Стяни с меня халат.

И в темноте разливалось тепло, дружелюбие, свечение и печальная нежность. Иногда он распевал песни, и по его щекам катились слезы.

– Ах, как же хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Блондинка-блондиночка, не покидай меня. Обещаешь?

– Я буду с тобой каждую ночь, Джо.

– Отлично, просто замечательно. Теперь ложись рядом и целуй меня.

Воцарилось долгое молчание, а за ним что-то вроде всхлипов и рыданий. Они становились все громче. Сначала его голос, потом ее. Послышалось какое-то шевеление, ласковый шлепок.

– Ах, ты неотразима! – восклицал Джо. – Бесподобна!

– И ты, Джо, и ты!

– Я люблю тебя, ах, боже, как я тебя люблю!

– И я тебя люблю, Джо!

Вдруг кто-то замолотил в дверь.

– Открывайте там!!! – кричал домохозяин.

– А!!! – раздался вопль.

Дверь распахнулась настежь. Включили свет. Домохозяин стоял, положив руку на выключатель.

– Я больше не потреплю здесь никаких женщин! – вопил он. – Три недели я с этим мирился! Но мое терпение лопнуло! Убирайтесь и прихватите с собой своих женщин!

Домохозяин оглядывался по сторонам. Он застыл на месте. В комнате было четыре стены, никаких шкафов. Только немного мебели. Тахта, одно окно, один стул, один стол. Спрятаться негде.

На тахте лежал Джо, голый, ослепленный светом, и, моргая, глядел на домохозяина.

В комнате больше никого не было.

На полу валялись две пустые бутылки. Стакан выпал из руки Джо, пролившись на вечернюю газету.