Шрифт:
– Не извольте беспокоиться, – Тали сидела и говорила тихим голосом.
– Я помогу вам. Я непременно должна вам помочь.
– С какой стати? Миссис Раннион!
Домохозяйка остановилась, держась за дверную ручку, под серо-белой кожей ее лица перекатывались желваки. Глаза плотно зажмурились; затем она обернулась и вымолвила, едва дыша:
– Это не я хочу, чтобы вы съехали, но тут ходят всякие разговоры.
– Какие разговоры?
– Ничего особенного. Просто разговоры. Новые люди. Новые постояльцы приходили на прошлой неделе посмотреть жилье, но отказались вселяться, потому что…
– Потому – что?
Скулы миссис Раннион заходили. Казалось, она беспомощна, ее руки повисли, она тяжко дышала, в глазах стояли слезы, она не могла собраться с мыслями, чтобы заговорить. Она сделала глубокий вздох:
– Мистер Раннион…
– Что мистер Раннион?
– Он… это он хочет, чтобы вы съехали, а не я! – вскричала она. – O, клянусь, не я, мисс Тали. Вы мне нравитесь. Я знаю вас очень хорошо. Во всяком случае, мне так казалось. Но мистер Раннион… посмотрел на меня вечером за ужином и сказал, чтобы вы съехали. Потом он сидел в гостиной, курил трубку и сказал, что вы должны съехать, потому что ему сделали деловое предложение.
– Не понимаю.
Миссис Раннион простонала:
– O, не заставляйте меня продолжать. Я не хочу говорить. Он велел мне пойти к вам. Я не хотела. Мгновение назад я попыталась грубить вам, но у меня не получается. Он должен был сам прийти, но постыдился. Тогда он послал меня, и теперь стыдно мне, а я, напротив, попросила бы вас остаться, но он оторвет мне голову, и наш бизнес прогорит. Понимаете, в первый же день, когда вы пришли, мистер Раннион стал косо на вас поглядывать, хотя ничего не сказал. Но две недели назад…
Она смежила веки, открыла глаза, покатилась слеза.
– Когда вы приехали из отпуска, он увидел, какие темные у вас…
– O-о.
Они умолкли. Тали впитала в себя это одно-единственное слово и не выпустила наружу. Миссис Раннион было нечего сказать. Солнечный луч упал на ковер, прожужжала муха.
После долгого молчания Тали поднялась:
– Я завтра же съеду.
– Не надо так спешно. Можете остаться еще на неделю или больше.
Тали выпрямилась, рукой откинула назад черные волосы. Поймала себя на том, что смотрит на свои руки: какие они темные, какая у них фактура.
– Нет, лучше завтра.
– Прошу вас не сердитесь на меня, мисс Тали.
– Я не сержусь. Пожалуй, нет.
– Вы ведь все понимаете?
– Еще как.
– Я помогу вам уложить вещи.
– Спасибо. Мне понадобится помощь.
Золотой луч солнца упал на ее пальцы. Она подняла их к свету, и они были как янтарь, перемешанный с черной патокой, насыщенные, чистые и чужие. Она позволила своей руке упасть, словно она была в перчатке и не представляла ценности.
– Только скажите мне, ваш брат действительно приезжает? Нет, не говорите ничего. Не нужно ничего говорить. У меня есть глаза. Неужели ваш муж действительно считает, что я могу нанести ущерб его собственности?
– Он сказал… Он говорит: «Впустишь одного, так они все сюда слетятся – и что тогда станет с твоей собственностью!» Вот что он говорит. О, иногда я так его ненавижу!
– Вы не собираетесь с ним поспорить?
– Я спорила целую неделю. Без толку. У меня все внутри сжалось. Я не могу есть. Вы самая приятная особа из всех, кого я знаю. Я ничего не могу поделать.
Тали пристально посмотрела на нее.
– Не можете? – спросила она отрешенно. – Нет, – проговорила она. – Пожалуй, не можете. Большинство не знают как. Ладно, – она резко повернулась. – Мне нужно многое сделать, миссис Раннион, чтобы съехать завтра. Вы уж извините, я начну собираться.
Миссис Раннион кивнула, вытерла глаза, высморкалась. Взялась за дверь, задержалась в дверном проеме:
– Я зайду попозже, помочь.
Тали стояла не двигаясь:
– Что? Ах да. Спасибо.
Дверь захлопнулась.
Тали опять подняла руки к золотистому свету: они были подобны перчаткам из тончайшей чеканной бронзы, которые она, если бы хватило терпения, могла бы стянуть с пальцев. Свет в окне медленно смещался, а она еще долго стояла, выполняя обычные неторопливые движения женщины, стягивающей перчатки, палец за пальцем, палец за пальцем…
Может быть, маленький человек олицетворяет собой и зло, и благо?
Если вы поняли намек, разобрались в себе и примирились с собственным прошлым и угрызениями совести, то маленький человек – во благо. Если вы отвергаете прошлое и гоните прочь угрызения совести, то вам станет больно. Тогда вам покажется, что маленький человек – во зло.
1. Голубые глаза, а может, карие; голубой глаз в замочной скважине, но у человека в вестибюле глаза карие.