После ужина он пошёл за новостями к Бородину; приступ лихорадки, которого опасался врач, действительно наступил, и посланник Интернационала лежал в постели, будучи не в состоянии ни читать, ни обсуждать что бы то ни было. Эта болезнь беспокоит Гарина, и беспокойство привело его к тому, что мы немного поговорили о нём самом. На один из моих вопросов он ответил:

— У меня есть старые счёты, которые во многом и привели меня в революцию…

— Но ты почти никогда не страдал от нищеты?

— О, дело вовсе не в этом. Моя ненависть направлена не столько против собственников, сколько против идиотских принципов, во имя которых они защищают свою собственность. И ещё одно: когда я был подростком, я грезил о чём-то неопределённом, и мне ничего не было нужно для веры в себя. Я и сейчас верю в себя, но по-другому: теперь мне нужны доказательства. Вот что связывает меня с гоминьданом… — И, положив руку мне на плечо, добавляет: — Это стало привычкой, но особенно мне нужна наша общая победа…

На следующий день

Террористы действуют по-прежнему беспощадно. Вчера были убиты богатый торговец, судья и двое бывших чиновников — одни на улице, а другие в собственном доме.

Чень Дай собирается завтра потребовать от Исполнительного комитета немедленного ареста Гона и всех тех, кого считает главарями анархистских и террористических обществ.

На следующий день

«Войска Тана подняты по тревоге».

Мы только что сели завтракать. Тут же отправляемся. Машина мчится на полной скорости вдоль реки. В самом городе ещё ничего не заметно. Но внутри домов, у которых мы останавливаемся, уже поставлены пулемётные отряды. Как только мы проезжаем, дорожная полиция и забастовочные пикеты рассеивают прохожих и останавливают движение на мостах, перед которыми устанавливаются заградительные пулемёты. Войска Тана располагаются на другом берегу реки.

В комиссариате пропаганды перед кабинетом Гарина нас ожидают Николаев и молодой китаец с растрёпанной шевелюрой и довольно красивым лицом; это Гон, главарь террористов. Только услышав его имя, я замечаю, какие у него длинные руки — слегка обезьяноподобные, как говорил мне Жерар. В коридоре уже много агентов, тех, которым было поручено наблюдать за домами наших людей, неугодных Тану, и предупредить нас о появлении патрулей, посланных производить аресты. Они рассказывают, что только что видели, как солдаты силой врываются в дома и, взбешенные тем, что жертвы ускользнули, уводят женщин и прислугу… Гарин приказывает им замолчать. Затем спрашивает каждого, где тот находился, и помечает на плане Кантона места, где побывали патрули.

— Николаев!

— Да.

— Иди вниз. Записка к Галлену. Нет, ты сам! Далее, агентов на автомобилях во все профсоюзные комитеты — каждый профсоюз должен послать пятьдесять добровольцев против каждого патруля. Патрули сейчас поднимутся к реке. Добровольцев на набережную. Два патруля кадетов для командования ими, каждому выдать пулемёт.

Николаев поспешно уходит, пыхтя и сотрясаясь всем своим жирным телом. Теперь в коридоре толпятся агенты, которых быстро опрашивают, перед тем как пустить к Гарину, кантонский офицер и какой-то высокий европеец (мне кажется, что это Клейн… но в коридоре темно). Другой кантонский офицер, совсем молоденький, проталкивается через эту белую массу людей в полотняных костюмах и спецовках.

— Мне идти, господин комиссар?

— Как договорились, полковник. Указания получите на мосту номер 3.

Он передаёт план, где красным обозначены места расположения патрулей, дислокация войск Тана и дороги, по которым тот может двинуться. Город перерезан голубой чертой реки, именно здесь, как это всегда было в Кантоне, произойдёт сражение. Я вспоминаю слова Галлена: «Клещи. Если они не пройдут по понтонным мостам, им конец…»

Молодой секретарь влетает бегом, с листочками в руках:

— Подождите, полковник! Вот извещение Службы безопасности: у Тана тысяча четыреста человек.

— У меня только пятьсот.

— А Галлен говорил — шестьсот.

— Пятьсот. Вы поставили наблюдателей вдоль реки?

— Да. Можете быть совершенно спокойны, вас не обойдут.

— Хорошо. А мосты удержим мы.

Офицер уходит, не прибавив ни слова. В общем гаме мы слышим скрежет колёс отъезжающей машины и постепенно удаляющийся звук непрерывно гудящего клаксона. Жарко, жарко… Мы все остались в рубашках, бросив в углу наши пиджаки.

Ещё одна бумага — копия приказов Тана.

— Главные цели: банки, вокзал, почта, — читает вслух Гарин. Он продолжает читать, но молча, затем добавляет: — Прежде всего им нужно переправиться через реку…

— Гарин, Гарин! Войска Фень Лядова…

Это вернулся Николаев, он обтирает платком своё широкое лицо, у него взмокли волосы, а глаза вращаются.

— …присоединяются к войскам Тана! Дороги на Вампоа отрезаны.

— Это точно?

— Точно. — И, понизив голос, добавляет: — Нам ни за что не удержаться одним…

Гарин смотрит на план, развёрнутый на столе. Потом, нервически вздёрнув плечи, отходит к окну.

— Что тут можно сделать? — Громко: — Клейн! — и тише: — Гон, лети в комитет к шофёрам и приведи полсотни наших.

Обернувшись к Николаеву:

— Телеграф? Телефон?

— Блокированы, естественно.

Входит Клейн.

— Что?

— Фень изменил нам и отрезал Вампоа. Бери патруль гвардейцев и агентов. Конфискуй всё, что катится на колёсах. И быстро. В каждый драндулет агента и шофёра (шофёры внизу, их привёл Гон). Пусть объезжают весь город — не проезжая через мосты — и везут сюда всех безработных и забастовщиков, которых встретят. Иди в комитеты. Пусть активисты шлют нам всех людей, которыми располагают. И обязательно доберись до полковника, пусть он даст тебе сто кадетов.