— Он развопится.

— Плевать, идиот! Сам их заберёшь.

Клейн уходит. Где-то вдалеке начинается перестрелка…

— Смотрите, чтобы не создавать пробок! Если для начала явится хотя бы три тысячи…

Он подзывает кадета, который только что вместе с Клейном опрашивал агентов, перед тем как их впустить:

— Пошлите секретаря в комитет докеров. Тридцать грузчиков немедленно.

Уезжает ещё одна машина. Я быстро выглядываю в окно: десяток машин перед зданием комиссариата, шофёры ждут. Каждый уходящий с поручением секретарь берёт одну из них; машина со скрежетом выезжает из большой тени, косо отбрасываемой зданием, и исчезает в пыли, пронизанной солнечными лучами. Выстрелов больше не слышно, но, пока я смотрю в окно, слышу, как за моей спиной чей-то голос говорит Гарину:

— Три патруля попались. Три делегата от секций ждут.

— Офицеров расстрелять. Что до солдат… где они?

— В комитетах.

— Хорошо. Разоружить, в наручники. Если Тан перейдёт мосты, расстрелять.

В тот момент, когда я оборачиваюсь, человек выходит, но тут же возвращается:

— Они говорят, у них нет наручников.

— К чёрту!

Звонит внутренний телефон.

— Алло! Капитан Ковак? Да, комиссариат пропаганды! Горят? Сколько домов? С той стороны реки? Пусть горят…

Вешает трубку.

— Николаев! Какая охрана у дома Бородина?

— Сорок человек.

— Пока хватит. Носилки там есть?

— Я только что приказал послать.

— Хорошо.

Он глядит в окно, сжав кулаки, затем снова обращается к Николаеву:

— Ну, началась сумятица… Иди вниз. Прежде всего машины в одну линию, одну за другой. Затем заграждение и ряды безработных.

Николаев уже внизу, очень приметный в своей белой каске, суетится, машет руками. Машины с грохотом перемещаются и выстраиваются. В тени ожидают двести-триста человек в лохмотьях, почти все сидят на корточках. С каждой минутой их становится больше. Те, что подходят, с тупым видом спрашивают о чём-то первых, а затем садятся на корточки позади них, чтобы тоже оказаться в тени. Я слышу за собой голос:

— Была атака на первый и третий понтонные мосты.

— Ты был там?

— Да, комиссар, на третьем.

— Ну и как?

— Они не выдержали пулемётного огня. Теперь готовят мешки с песком.

— Хорошо.

— Полковник велел передать вам вот это.

Слышу, как разрывают конверт.

— Ещё людей? Да, конечно! — раздражённо говорит Гарин. И вполголоса: — Боится, что не сдержит.

Внизу всё больше оборванных людей. У самой кромки тени идут споры за место.

— Гарин, внизу собралось самое малое пятьсот человек.

— Из комитета докеров по-прежнему никого?

— Никого, комиссар, — отвечает секретарь.

— Тем хуже.

Он приподнимает штору и кричит из окна:

— Николаев!

Толстяк поднимает голову, хорошо видно его лицо. Подходит к окну.

Гарин бросает ему стопку нарукавных повязок, которые он достал из ящика своего стола:

— Бери тридцать парней, напяль им повязки и начинай раздавать оружие.

Отходит от окна, а снизу слышится голос Николаева:

— Да ключи же, господи!

Гарин снимает со связки маленький ключик и бросает в окно, толстяк ловит его в сложенные лодочкой руки. Вдали на дороге показываются санитары, несущие на носилках раненых.

— Двух красногвардейцев на дорогу! Боже великий! Сейчас никаких раненых здесь!

На мгновение ослеплённый отражением солнца в пыли и на стенах, я отворачиваюсь. Всё как в тумане. Пятна пропагандистских плакатов на стенах кабинетов, тень Гарина, безостановочно снующая туда и обратно… Глаза быстро привыкают к полумраку. Сейчас эти плакаты становятся реальностью… Гарин снова подходит к окну.

— Николаев! Раздавать только ружья!

— Хорошо.

Толпа безработных, всё более и более плотная, окружённая полицейскими в форме и людьми из забастовочных пикетов, посланных, вероятно, Клейном, клином движется к двери: ружья находятся в погребе. Толпа огромная, но по-прежнему умещается в тени. На солнце рядом выходят два десятка человек с нарукавными повязками — их ведёт секретарь.

— Гарин, тут ещё явились с повязками!

Он смотрит в окно.

— Грузчики от докеров. Прекрасно.

Всё стихает. Как только мы начинаем чего-нибудь ждать, нас снова обжигает жара. Внизу невнятный ропот, тихие возгласы, стук деревянных башмаков, толкотня, трещотка бродячего торговца, крики солдата, который его гонит. Свет бьёт в окно. Спокойствие, полное тревожного ожидания. Ритмичный и всё более чёткий звук шагов идущих строем людей; резкий звук — остановились. Тишина. Невнятный шум голосов… Шаги человека, поднимающегося по лестнице. Секретарь.

— Пришли грузчики от комитета докеров, комиссар.