Звук нашего быстрого, по-военному чеканного шага тревожно разносится в тишине, предваряя наше появление. Когда мы входим, Николаев сидит за столом, добродушно откинувшись на спинку стула и устремив свои светлые свиные глазки на двух арестованных. Оба — в синей холщовой одежде портовых рабочих. У одного — тонкая полоска чёрных свисающих усов; другой — старик с волосами бобриком и совершенно круглым лицом, которое оживляют блестящие глаза.

Я уже начинаю привыкать к этим ночным бдениям в комиссариатах пропаганды и безопасности, к безмолвию, запаху священных цветов, грязи и бензина, который наполняет жаркую тьму, к нашим осунувшимся, изнурённым лицам, слипающимся глазам, ссутуленным спинам, опустившимся углам губ и отвратительному вкусу во рту, как на следующий день после выпивки.

— Есть новости с фронта? — спрашивает, входя, Гарин.

— Никаких, сражение продолжается.

— А твои люди?

— Ты же читал донесение, дорогой. Ничего больше я не знаю. По крайней мере пока. Невозможно вытянуть из них ни слова. Со временем…

— Кто отвечает за них?

— Судя по донесению — номер 72.

— Проверить. Если это так, номер 72 взять, немедленно отправить в трибунал особого назначения и расстрелять.

— Ты же знаешь, что это первоклассный агент…

Гарин поднимает голову.

— …и что он часто оказывал мне услуги… Это верный человек.

— Пусть больше не обременяет себя верностью. С меня хватит его услуг. Понятно, не так ли?

Николаев улыбается и сонно кивает головой, похожий на фарфорового ваньку-встаньку, которого он в своё время для забавы водрузил у себя на столе.

— Теперь разберёмся с этими.

Я достаю ручку из кармана.

— Нет, тебе нет смысла записывать. Это быстро кончится. К тому же Николаев запротоколирует ответы.

— Кто дал вам яд?

Первый арестованный, более молодой, начинает объяснять с глупым видом: ему поручили передать этот пакет женщине, имени которой он не знает, она сама должна была его опознать по описанию примет, но…

Гарин почти понимает, тем не менее я перевожу ему предложение за предложением. Китаец, словно по привычке, кладёт ладонь на длинные кисточки своих усов, затем, понимая, что из-за этого жеста его плохо слышно, он нервно отдёргивает руку и снова кладёт. Николаев утомлённо разглядывает лампу, вокруг которой кружатся бабочки-подёнки, и курит. Вентиляторы не работают. Дым поднимается кверху совершенно прямо.

— Довольно, — говорит Гарин, берясь рукой за пояс. — Так, я опять его забыл!

Не говоря больше ни слова, он открывает здоровой рукой мою кобуру, достаёт оттуда револьвер и кладёт его на стол, поблескивающий металлическими углами.

— Переведи ему слово в слово: если через пять минут у нас не будет сведений, которые он обязан дать, я сам всажу ему пулю в голову.

Я перевожу. Николаев незаметно пожимает плечами: всем осведомителям известно, что Гарин — «большой начальник», и его угроза звучит наивно. Минута… другая…

— Ну, довольно! Пусть отвечает немедленно!

— Ты сказал, что даёшь ему пять минут, — говорит с иронической почтительностью Николаев.

— А ты оставь меня в покое!

Гарин берёт со стола револьвер.

Его правая рука благодаря тяжести оружия неподвижна, левая же, в бинтах повязки, охвачена лихорадочной дрожью. Ещё раз я говорю китайцу, что он должен отвечать. Китаец жестом показывает, что ему нечего сказать.

Звук выстрела. Китаец не шевелится, на его лице застыло выражение сильнейшего изумления. Николаев вскакивает и прислоняется к стене. Что с китайцем?

Секунда… Вторая… Ноги китайца подгибаются, и он мягко сползает на пол. Течёт кровь.

— Но… но… — бормочет Николаев.

— Оставь меня в покое!

Тон таков, что толстяк тотчас умолкает. Он больше не улыбается. Углы его рта опустились, отвислость щёк стала более заметной, толстые руки, как у старой женщины, сложены на животе. Гарин смотрит на стену прямо перед собой. Из полуопущенного дула револьвера поднимается лёгкий прозрачный дымок.

— Теперь очередь другого. Переведи ещё раз.

Но это уже лишнее. Охваченный ужасом, старик готов давать показания, его маленькие глазки мечутся… Николаев схватил карандаш и дрожащей рукой ведёт протокол.

— Подожди, — говорит Гарин на кантонском диалекте. Затем обернувшись ко мне: — Предупреди его, прежде чем мы продолжим, если он начнёт рассказывать небылицы, ему будет плохо…

— Он это и так видит.

— Смертную казнь, если надо, можно и усложнить.

— А как я это ему объясню?

— А как хочешь!

(Действительно, китаец понимает.)