— Дитя мое, — обратился к ней патер Матиас, — не дай Господу призвать тебя к иной жизни, не приобщившись к святой католической церкви, и позволь мне обещать тебе вечное блаженство в будущей жизни!

— Святой отец, — возразила Амина, — я не из тех, кого страх может заставить уверовать! Кроме того, я не чувствую страха — и не могу поверить, чтобы вы могли дать мне отпущение моих грехов за то, что я под давлением страха сказала бы не то, что говорю и думаю, когда мой разум светел и спокоен. Я знаю и верю, что есть Бог, и верю в его высшую справедливость и милосердие! Да будет воля Его! А эти люди, христиане? — сказала она, спустя немного и указывая на португальцев, обезумевших от страха и отчаяния. — Вы только что обещали им вечное блаженство. Где же их вера? Почему она не дает им силы и мужества спокойно встретить смерть?

— Жизнь для всех имеет свою сладость, дитя мое, они оставляют жен и детей! Будем молиться за них, дитя мое!

— Молитесь, святой отец! — сказала Амина и, держась за поручни, вышла на верхнюю палубу.

— Мы погибли, синьора! — воскликнул капитан, ломая руки. — Ничего сделать нельзя, спасения нет!

— Нет, — сказала Амина, добравшись до наветренной стороны судна и держась за ванты, — нет, на этот раз мы не погибнем!

— Что вы говорите, синьора?

— Я говорю, что мы не погибнем, если только вы приложите все старания, чтобы спасти судно! — повторила Амина, от внимания которой не укрылось, что буря начинала стихать, чего ни капитан, ни матросы в своем отчаянии и тревоге не заметили.

Спокойствие и красота Амины подействовали на капитана и матросов; поверив ее словам, все бросились к насосам, капитан воспрянул духом и отдавал одно за другим дельные и разумные приказания; за ночь буря улеглась, и судно было спасено, как предсказывала Амина.

Все кругом говорили о ней с восхищением, чуть не с благоговением, а патер Матиас спрашивал себя мысленно: «Кто дал ей такую силу духа, такое мужество, что она не испытывала страха и оставалась спокойной, когда все, даже он, дрожали при виде висящей над ними смерти. Кто дал ей дар пророчества? Уж, конечно, не Господь Бог, потому что она была неверующая. Так, значит, кто же?..»

И патер Матиас озабоченно покачал головой, причем вспомнил сцену, которой он был свидетелем, в ее спальной в маленьком домике в Тернезе.

Теперь нам следует снова вернуться к Филиппу и Кранцу, которые долго беседовали о чудесном появлении среди них Шрифтена. Они решили неотлучно следить за ним и при первой возможности расстаться. Кранц расспрашивал его о том, как он спасся, и Шрифтен сообщил, что когда он всплыл на поверхность, то ухватился за плывшее поблизости бревно, оторвавшееся от плота, и держался на нем, пока не доплыл до маленького островка. Завидев с берега проходившую мимо пероку, он опять кинулся в море со своим бревном и плавал на нем до тех пор, пока не был замечен с пероки, куда его и приняли на борт.

Так как во всем этом рассказе не было ничего неправдоподобного, то Кранц не стал более его расспрашивать; а поутру, когда ветер стих, пероку спустили на воду и, поставив паруса, поплыли к острову Тернате.

Только на четвертые сутки прибыли они к месту своего назначения; уверенный теперь, что Амина жива и спасена, Филипп в надежде встретиться с ней мог бы быть совершенно счастлив, если бы не постоянное присутствие

Шрифтена, которое ужасно действовало на его настроение.

То, что этот человек ни разу не заговорил о поступке с ним Филиппа, даже как будто совершенно забыл о нем, ни разу не упрекнул его в покушении на его жизнь, было что-то непостижимо странное. Нет, он, как ни в чем не бывало, продолжал делать свои едкие, насмешливые замечания и хохотать с дьявольски лукавой усмешкой.

Как только они прибыли в главный портовый город Тернате, их проводили в просторную хижину, сооруженную из пальмовых листьев и бамбуков, которую предложили не оставлять до тех пор, пока о их присутствии не будет доложено королю.

Спустя несколько часов их пригласили присутствовать на аудиенции короля под открытым небом. Король сидел под портиком, окруженный многочисленными приближенными, воинами и духовенством. Людей было много, но пышности и блеска мало. Все окружавшие короля были одеты в белое, с белыми тюрбанами или чалмами на голове.

Что всего более поразило Филиппа и Кранца, когда они были допущены в присутствие короля, это необычайная опрятность всего окружающего; все эти белые одеяния были белее снега.

По примеру других Филипп и Кранц распростерлись перед королем по магометанскому обычаю, после чего им предложено было сесть. Затем, через посредство португальского переводчика король обратился к своим гостям с несколькими вопросами.

Узнав из слов Филиппа, что тот был разлучен с женой, и что она, по полученным сведениям, находится у португальцев, и что Филипп желает только одного: или вернуть ее сюда, или самому отправиться к ней, король одобрительно кивнул головой и сказал:

— Хорошо, дайте чужестранцам поесть, и на сегодня аудиенция кончена.

Через несколько минут из всех собравшихся на площади не осталось никого, кроме двух-трех ближайших советников короля и приезжих, которым подали тут же угощение, состоявшее главным образом из плодов и сластей.

Когда гости закусили, король сказал:

— Португальцы — собаки! Они — наши враги. Хотите помочь нам воевать с ними? У нас есть большие пушки, но мы не умеем как следует управляться с ними. Я хочу послать свой флот против португальцев в Тидор. Скажите, голландцы, согласны вы драться? Это даст вам, — обратился он к Филиппу, — возможность вернуть себе жену.