— Из одной из лучших фамилий у себя на родине, — сказал Кранц, — и весьма состоятельный человек, но в силу постигших его несчастий он решил тайно покинуть Голландию и отправиться в эти дальние страны в надежде размыкать свое горе.

— Вы говорите, что он принадлежит к одной из лучших фамилий! В таком случае Жакоб Вантрит не настоящее его имя?

— Ну, конечно! Но я не смею назвать вам его настоящего имени: это не моя тайна!

— Ну, конечно, я вполне понимаю, хотя человеку, на которого можно вполне положиться, почему же и не сказать. Но я сейчас и не спрашиваю вас об этом. Так вы говорите, что он дворянин?

— Да, без сомнения, и состоит в родстве с благороднейшими испанскими фамилиями!

— В самом деле? Если так, то он должен знать многих из португальской знати также: ведь они все более или менее перероднились между собой! — заметил комендант.

— Ну, конечно!

— Признаюсь, мне изрядно наскучило мое пребывание здесь; мне, вероятно, придется пробыть здесь, на этом посту, еще года два, а затем нужно будет вернуться к моему полку в Гоа. А домой мне можно будет вернуться только в том случае, если я откажусь от дальнейшей службы, да и то еще дождавшись, когда мне найдут заместителя!

После этого разговора отношение коменданта к Филиппу заметно изменилось: комендант, надеясь, что сумеет извлечь для себя пользу из связей Филиппа, положительно ухаживал за ним.

Прошло несколько дней, все трое сидели за столом и обедали, когда к коменданту явился капрал и доложил, что прибыл голландец-матрос и просит узнать, примут ли его в форт или нет.

При этом и Кранц и Филипп побледнели: у обоих у них явилось предчувствие чего-то недоброго. Комендант приказал привести пришельца, и минуту спустя в комнату вошел наш старый знакомец, одноглазый Шрифтен. Увидев Кранца и Филиппа сидящих за столом, он тотчас же радостно воскликнул:

— Ах, капитан Вандердеккен! Ах, милейший наш мингер Кранц! Как я счастлив встретиться с вами вновь!

— Капитан Вандердеккен! — заревел комендант, покраснев до корней волос и вскакивая из-за стола.

— Ну, да, это — мой капитан, мингер Филипп Вандердеккен, а это — наш старший помощник, мингер Кранц: мы вместе потерпели крушение… Хи! Хи!..

— Вандердеккен!.. О, черт побери!.. Муж! Может ли это быть?! — выкрикивал, задыхаясь, маленький комендант. — Так значит, меня обманули? Надо мной надсмеялись! Благороднейший синьор, благодарю вас! Но теперь моя очередь посмеяться!. Эй, кто там! Капрал! Взять их!

Филипп не протестовал ни словом, ни движением, а Кранц, уходя, заметил:

— Когда вы несколько успокоитесь, синьор, то сами убедитесь, что ваш гнев неоснователен!

— Неоснователен! Как же! Вы меня провели, да, но и сами попали в свою ловушку. Документ у меня в руках, и я не премину воспользоваться им. Вы умерли, капитан, помните это; вы сами собственноручно подтвердили мне это, и жена ваша будет рада узнать об этом!

— Она обманула вас только для того, чтобы вырваться от вас, чтобы уйти из вашей власти!

— Продолжайте! Продолжайте! Вы мне за все заплатите!.. Капрал, отвести этих двух людей в башню, в подземелье! Поставить часового у дверей, никуда не выпускать впредь до дальнейших распоряжений… Уведите их!

Солдаты увели Филиппа и Кранца, удивленные этой внезапной переменой отношений их начальника к этим синьорам.

Шрифтен последовал за ними, и когда они подходили к лестнице, ведущей в их тюрьму, Кранц в приступе дикого бешенства вырвался от солдат и дал Шрифтену такого пинка, что тот отлетел на несколько сажен вперед и растянулся во всю длину на мостовой.

— Вот это здорово! Хи! Хи! — крикнул Шрифтен, с трудом подымаясь на нога и с усмешкой глядя на Кранца.

Прежде чем за Кранцем и Филиппом закрылась тяжелая дверь подземелья, глаза их встретились с глазами солдата Педро, и в них они прочли, что этот человек сделает для них все, чтобы выручить их из беды. И это был для них луч надежды в мрачной подземной тюрьме.

— Итак, все наши надежды погибли! — воскликнул Филипп. — Что теперь может помочь нам уйти из цепких лап этого тщедушного тирана?

— Может неожиданно представиться случай, когда его меньше всего предвидишь, — сказал Кранц, — будем надеяться на лучшее. Прежде всего надо немного пообождать и дать гневу коменданта время немного улечься. Он, несомненно, любит деньги, а нам известно, где скрыты все сокровища команды; полагаю, что его можно будет соблазнить этими богатствами настолько, что он взамен их согласится даровать нам свободу!

— Это не невозможно! Но что вы скажете, Кранц, про этого негодяя Шрифтена? Он положительно преследует меня всю жизнь и действует как будто по чьему-то наущению.