И, наверное, я проявила слабость. Не смогла вот так взять и бросить парня безо всякой причины. Ведь прежде всего... черт, Лиз...

Ведь прежде всего, думаю, мне казалось... казалось, что я его люблю. Хотите верьте, хотите нет. Кажется, я была влюблена в него — почти. Потому что было трудно не влюбиться... невозможно не потерять голову в его присутствии... мне так хотелось быть такой же популярной, всеми любимой. И он позволил мне сделать это. Это было чудесно, какое-то время — даже когда он был не в себе. Что-то пробивалось наружу... что-то, что чаще всего было глубоко скрыто. Но мы так много времени проводили вместе... Ему хотелось видеть меня постоянно, каждый день, каждый вечер; хотелось смотреть на меня, говорить со мной о том, чего я толком не понимала, — о жизни и о том, какой она может быть, о его мнении насчет того-то и того-то, с кого не мешало бы сбить спесь, кто станет следующей жертвой его адских розыгрышей. Он никогда ни над чем не смеялся... Помню, я считала, что он слишком взрослый, чтобы смеяться, он просто придумывает шутки, а потом наблюдает со стороны... Но теперь я понимаю, что ошибалась. Понимаете, я не думаю, что эти шутки казались ему смешными. Но раз уж что-то называется шуткой, значит, все в порядке, так ведь? Это был всего лишь розыгрыш. Кому какое дело, что человеку пришлось из-за него уволиться, ведь сначала это было смешно. И сейчас меня это пугает... Даже если бы его поймали и все раскрылось, Яма так и осталась бы неудачным розыгрышем. Возможно... возможно, это и была часть его замысла. Провести тест. Все подстроить... он называл Яму... точно не помню... реальным розыгрышем, что-то вроде того. Но в действительности его шутки не были рассчитаны на смех.

А потом, внезапно, он давал сбой... этот образ, фасад, в один прекрасный момент немного смягчался... И начинал гладить мои волосы, говорить, смотреть на меня. Словно он чего-то ждал или искал, не знаю. Всего на мгновенье... но его взгляд становился другим, и я не понимала почему. Клянусь, если бы я знала, я бы вам сказала. Но он не признавался до того момента, как... до того момента, как...

Я выключаю магнитофон. И чувствую, что, несмотря на теплую погоду и мою решимость, я дрожу.

— Что бы я сейчас делала? — переспросила Алекс. — Не знаю. Погода хорошая. Может, валялась бы на солнышке.

— Я бы спала, — призналась Фрэнки. — Еще двенадцати нет. Поражаюсь, с каким упорством вы рано встаете.

— Это для твоего же блага, — наставительно произнес Джефф. — Иначе ты бы храпела, а мы бы поливали тебя водой, чтобы ты заткнулась, и ты все равно проснулась бы, но мокрой.

— Да уж.

— Думаю, я был бы не против выбраться на природу, — проговорил Майк. — И вообще, когда это закончится, я обязательно покорю парочку вершин. Хочется туда, где красиво и высоко.

Алекс одобрительно кивнула.

— У меня тоже такое чувство, — сказала она. — Как легкая клаустрофобия.

— Если бы у тебя была клаустрофобия, это был бы кошмар, — заявила Фрэнки. — Стены! Стены на меня давят!

— Как в «Звездных войнах», — поддакнул Джефф.

— Что? — переспросила Фрэнки.

— В прошлом году в это время я валялся в кровати с гриппом, — сказал Майк. — Очень тяжелый случай. Это было ужасно.

— Так, — присоединилась Алекс. — Я в это время в прошлом году была во Франции.

— Ты же говорила, что никогда не уезжаешь на каникулы? — напомнил Джефф.

— Не уезжаю вместе с семьей. Отец вечно мотается туда-обратно между домом и Америкой, а у мамы полно забот. Работа и прочее. Во Францию мы ездили с подругой; остановились в убогой ночлежке и две недели лодырничали.

— Тебе понравилось? — спросил Майк.

— Да. Очень. Обожаю Францию: наполовину ультрасовременная страна, наполовину почти как в средневековье.

— Прямо как у меня дома, — пробормотал Майк.

— Фрэнки?

— Ммм... В прошлом году в это время я была... не припомню. Минутку. — Фрэнки задумалась. — Первая неделя каникул... ах да... знаю. Тогда же был сезон вечеринок, помните? И нам пришлось столько всего праздновать, мы же больше не могли устраивать вечеринки в стиле «сладкие шестнадцатилетки».

— И что же вы праздновали? — поинтересовался Джефф. Он методично выдергивал нитку из джинсов на колене.

— Не знаю... а вот, вспомнила. Праздновали запоздалый Новый год. — Фрэнки хихикнула. — Всей компанией поехали в Лондон, танцевали на Трафальгарской площади и занимались прочей ерундой.

— Всей компанией — это с кем? — спросил Майк.

— Ну, я, Кейт, Джим Стивенс, Элис, Доббс и вся их братия.

— А, вся их братия, — саркастически усмехнулся Майк.

— Что это значит? — потребовала объяснить Фрэнки.

— Группа людей, которых объединяет одно, — произнес Джефф. — Желание достичь статуса человеческого существа.

— Заткнись, Джефф, — огрызнулась Фрэнки. — Нужно написать это на маленьких карточках, чтобы каждый раз показывать тебе, а не твердить: «Заткнись, Джефф». Сэкономит время.

— Ты так часто приказываешь Джеффу заткнуться, что разоришься на этих карточках, — заметил Майк.

— А ты, Джефф? — тактично вмешалась Алекс. — Чем ты занимался?

— Я? Чем?

— Что ты делал в это время в прошлом году?

Джефф пожал плечами.

— Ну, сама знаешь. Ничем.

— Выкладывай, Джефф.

— По-моему, как раз тогда наш дом захватили террористы, и пришлось вызывать дядюшку Джорджа, чтобы с ними разобраться. Дядюшка Джордж раньше служил в парашютных войсках особого назначения, но его выгнали: он был слишком крутой.