Она отреагировала слишком быстро:

— О чем?

— О том, чем ты сейчас занимаешься, например. Мы давно не виделись.

Она признательно улыбнулась.

— Хорошо. Кажется, на стоянке был фургончик с мороженым?

— Фургончик Джима. Да, в это время он всегда здесь.

Я пошла и купила колы. Мы сели в тени большого старого бука.

— Ну что? — спросила я.

— Не знаю. — Теперь ей явно было намного уютнее. — Наверное, мы скоро переедем.

— Жаль, — ответила я. — Знаешь, все мы будем по тебе скучать.

Она засмеялась, но не слишком весело.

— Конечно, я тоже. Но вообще-то, я не против переехать. Мне здесь теперь делать нечего. Когда смотришь на это место со стороны, понимаешь, как здесь... тесно, какой это маленький город. Я не буду жалеть.

Наше пребывание в Яме маячило в подтексте разговора, словно призрак; каждое слово было заражено Ямой. Когда что-то уже сделано, обратного пути нет. Вскоре мы разошлись, каждая под своим предлогом, отделавшись дежурными фразами.

И всего на секунду меня охватило желание закричать на всю стоянку, в присутствии потных женщин с колясками и лысых толстяков: «Я спасла тебе жизнь! Неужели тебе больше нечего мне сказать?»

А потом мне стало очень стыдно.

— Который час? — спросила Алекс.

— Самое время подзарядиться, — ответил Джефф. — Это последняя порция, ребята, так что загружайтесь под завязку.

— Будет сделано, — радостно проговорил Майк. Он ощущал полную расслабленность. Более того, рассеянно подумал он, на самом деле он уже вполне прибалдел. «Прибалдеть» — это было словечко Джеффа: «Я тут прибалдел и упал с велосипеда» или: «Прибалдел вчера вечером и уснул на полу в комнате Вернона». И прибалдеть, решил Майк, на самом деле не так уж плохо.

— Не думаю, что это разумно, Майк, — предупредила Алекс. — Хватит тебе этого пойла.

— Ого, голос моей совести, — ухмыльнулся Майк. — Поразительно. Моя совесть существует сама по себе. Внетелесная совесть.

— Он уже занялся словотворчеством, — заметила Фрэнки.

— Майк взрослый мальчик, может сам о себе позаботиться, — отмахнулся Джефф.

— Который час? — опять спросила Алекс.

— Без пятнадцати шесть, — ответил Джефф. — Или, если посмотреть на часы иначе, девять часов. А если повернуть их по-другому, то... тут невозможно рассмотреть, потому что все вверх ногами.

— Мартин опаздывает, — заметила Лиз.

— А кто сказал, что он должен прийти в пять? — спросил Майк. Казалось, его не беспокоило то, что Мартин задерживается. — Мы же не договаривались ровно на трое суток. Появится через какое-то время. Его могло задержать что угодно, — добавил он.

— Он должен был прийти в пять, — настаивала Алекс. — Мы же спустились в пять.

— Может, он пьет чай, — предположила Фрэнки.

— Кстати, — Майк потянулся. — Я бы не отказался от карри. Давайте съедим карри или еще что-нибудь.

— Боюсь, что-нибудь да придется съесть, — согласился Джефф.

— У меня есть шоколадки и спагетти. Надо только добавить горячую воду, — предложила Алекс.

— Ладно, — Майк махнул рукой. — Не суетись.

И время продолжало плыть мимо них.

Я не помню, кто первым произнес эти слова. Но кто-то должен был это сказать, ведь вскоре нам всем стало все ясно. Может, это была Алекс; пусть будет так, пусть эти слова принадлежат ей.

— Он не придет, да? — сказала она. Это был даже не вопрос.

Возможно, это была Алекс. Внезапно наступила определенность, и мы вряд ли могли что-то изменить. Но полное осознание пришло лишь потом; поначалу мы просто поняли, что Мартин не придет. Дальше мы не заглядывали. Мне кажется, мы ждали, что он придет рано утром на следующий день, когда уладит дела, которые его задержали. Поначалу мы думали именно так.

Потом кое-кому из нас пришло в голову, что это и есть драматический элемент плана Мартина, что в этом и кроется розыгрыш с Ямой. И кое-кто очень обрадовался, что так легко сумел разгадать, что пряталось под безобидной с виду шуткой.

И когда пришел час сна, мы уснули. Сон — интересное время, ведь все преграды во сне рушатся; страхи и фантазии, даже те, от которых мы защищены во время бодрствования, разгуливают на свободе. Той ночью мы спали, и во сне к нам пришла другая определенность. И с ней — первобытная боязнь темноты.

Я не помню свои сны. Как и многие из нас. И возможно, во сне я была счастлива и беззаботна; я не знаю. Но помню, как я долго лежала и не могла уснуть, и темноту Ямы то и дело прорезали звуки ночных кошмаров тех, кто спал рядом со мной.