Я дописываю, что планировала на сегодня, складываю блокноты и закрываю окно. Стоит жаркий, праздный день; в такие дни люди купаются, сидят в тени и потягивают прохладные коктейли из высоких бокалов или гуляют среди деревьев. Лето — нереальное время года, отображение навеянных книжками представлений об Англии и славной погоде. И когда оно приходит — если оно приходит, — заурядная повседневная жизнь тает в дрожащей раскаленной дымке.

Оставив за дверью блеклый призрак Ямы, я выхожу на светлую подъездную дорожку. Вдыхая плотный воздух, я иду по широкой дороге, ведущей прочь от деревни и заворачивающей в каштаново-буковую рощу у ворот Нашей Любимой Школы. Школа, разумеется, пуста: безлюдные классы, собирающие меловую пыль, пропахшие дерюгой и камнем.

Уже пять часов. Когда я подхожу к пятому корпусу, Майк уже ждет, но смотрит не в ту сторону; темные волосы, потрепанная старая куртка, которая ему совсем не идет. Я подхожу сзади и улыбаюсь.

— Привет, — обернувшись, говорит он.

— Я думала, ты меня не слышишь, — отвечаю я. — И тебе привет.

— Хорошо выглядишь. И я рад тебя видеть. Слишком редко мы встречаемся.

— Хочешь сказать, ты бы хотел видеться чаще?

— Конечно. Как... как твои записи?

— Медленно. Но к концу лета надеюсь закончить.

— Хорошо. — Он произносит это твердым голосом. — Не знаю, как это назвать. Рассказом? Слишком невинно. Исследованием сознания Мартина? Как тебе такое название?

— Нет, — отвечаю я. — Моя история не только о Мартине. Он всего лишь часть.

— Самая важная часть.

Я улыбаюсь.

— Возможно. Произошло еще кое-что, ты же знаешь.

— Да.

Мы проходим мимо сарая садовника и крикетного поля, направляясь к лесу. И пока мы идем, я пытаюсь представить, что я одна ухожу от Ямы, только что оставив за дверью пятерых человек. Я понимаю, что делаю; понимаю, что с ними произойдет. Кто я после этого? Пожалуй, психопатка. Но это слишком грубое слово, оно совсем не годится для характеристики Мартина. Мартин похож на блестящего ученого, которого не заботят проблемы этого мира: вот он склонился над чашкой Петри, полной крошечных существ, бессильных сбежать из своей прозрачной тюрьмы. Он знает, что они погибнут, но для него это несущественно: наблюдая за схемой их борьбы и предсмертных мук, он что-то узнает, и, кроме того, это всего лишь крошечные существа. Смерть крошечных существ — невеликая потеря, она не сравнима со смертью человека. А Мартин признавал существование лишь одного человека. В его вселенной он был единственным.

— Я хочу поехать в Америку, — говорит Майк. — Всегда хотел.

— Можно с тобой? — спрашиваю я.

— Я надеялся, что так и будет.

— Серьезно? Ты правда переезжаешь в Америку?

— Да. Скоро. До университета. Можем подзаработать немного, пожить там.

— И что мы будем делать?

— Какая разница? — Он вздыхает. — Ты могла бы написать книгу, если хочешь. Не всегда нужно искать причину.

Я говорю:

— Ведь я люблю тебя по-настоящему, правда?

— Задаешь вопросы без ответа? Конечно, я не уверен, что твоя любовь безопасна. Сама понимаешь, ты так похожа на Мартина.

Приходит моя очередь вздохнуть.

— Да. В этом все и дело, да? Непредвиденный поворот. Избавиться от Ямы, написав книгу, — тоже непредвиденный поворот, то есть...

— Непредвиденный, — соглашается он. — И Мартин ничего не подозревал, пока это на него не обрушилось.

— Он бы заподозрил, если бы был менее самонадеян, — замечаю я.

— Что?

— Если бы он хоть на минуту задумался, что его план вовсе не совершенен, он начал бы искать способы раскрыть мой блеф. Но он был безоговорочно уверен — в себе, наверное, — и не мог даже представить, что я нашла брешь. И поверил мне.

Майк нервно смеется.

— По-моему, ты говоришь убедительно.

— Он даже не предполагал, что мы можем представлять угрозу. Все равно как если бы бог боялся, что люди выследят его и убьют. Извини за неудачное сравнение.

— Я слишком много повидал, чтобы рассуждать о боге, — отвечает Майк. — Может, это и есть мудрость.

— Знать так много, что не можешь ничего решить?

— Нет. Пожалуй, нет.

— Понимаю.

— И где же наш... полубог? Где он сейчас?

— Пропал.

— Навсегда, я надеюсь.

— Не уверена, — говорю я. Мартин не стал бы вот так исчезать; все было не так просто.

— Что ты имеешь в виду? Неужели думаешь, что он вернется, чтобы отомстить, или еще зачем-то?

— Нет. Думаю, с нами он закончил. Но это вовсе не значит, что он заляжет на дно и пропадет. Мне кажется, в один прекрасный день Мартин еще найдет, что сказать этому миру. Может, через сорок лет.

— По крайней мере, сейчас он на безопасном расстоянии, — замечает Майк.

— На безопасном? Сомневаюсь. Боги, какими бы они ни были, всегда представляют опасность. — Я осторожно перешагиваю торчащий корень. — Я бы о нем не забывала, поверь. Нам всем следует об этом помнить.

Мы ступаем в пеструю тень на опушке леса; насекомые дымчатыми облаками кружатся и танцуют в жарком воздухе. Майк закатывает рукава.

— Меня тревожит то, чему мы его научили, — произносит он. — В следующий раз у него получится лучше, что бы он ни задумал.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Меня это тоже пугает. Но что мы можем сделать?