Ужинали скоро и в полном молчании.

Сальватор прочел в глазах монаха нетерпение и, не дожидаясь окончания трапезы, встал.

– Я к вашим услугам, отец мой, – сказал он. – Но перед тем, как отпустить вас в дорогу, я дам вам талисман. Фрагола!

Подай шкатулку с письмами.

Фрагола вышла.

– Талисман? – переспросил монах.

– Да, не беспокойтесь, отец мой, это не идолопоклонство.

Я вам говорил, какие трудности ждут вас в пути, пока вы доберетесь до святого отца.

– Так вы и там можете мне помочь?

– Может быть, – улыбнулся Сальватор.

Фрагола вернулась с шкатулкой в руках.

– Свечу, воск и гербовую печать, девочка моя! – приказал Сальватор.

Девушка поставила шкатулку на стол и снова вышла.

Сальватор отпер шкатулку золоченым ключиком, висевшим у него на шее.

В шкатулке лежало десятка два писем, он выбрал одно наугад.

В это время Фрагола возвратилась, неся свечу, воск и печатку.

Сальватор вложил письмо в конверт, запечатал воском и надписал: «Господину виконту де Шатобриану в Риме».

– Возьмите, – сказал он Доминику. – Три дня назад тот, кому адресовано это письмо, устав от бессмысленной жизни в Париже, уехал в Рим.

– «Господину виконту де Шатобриану»? – переспросил монах.

– Да. Перед его именем распахнутся любые двери. Если вам покажется, что трудности непреодолимы, подайте ему это письмо, скажите, что вам передал письмо сын того, кто его написал, и сошлитесь во имя этого письма на воспоминания об эмиграции. Тогда виконт станет вами руководить и вам останется лишь следовать за ним. Но вы должны прибегнуть к этому средству лишь в случае крайней нужды, иначе откроется тайна, известная трем людям: вам, господину де Шатобриану и нам с Фраголой, а мы с ней – одно целое.

– Я готов слепо исполнить ваши указания, брат.

– Это все, что я хотел вам сказать. Поцелуйте у этого праведника руку, Фрагола, а я провожу его до городских ворот.

Фрагола подошла и приложилась к руке монаха, тот следил за ней с ласковой улыбкой.

– Еще раз вас благословляю, дитя мое, – проговорил он. – Будьте так же счастливы, как чисты, добры и хороши собой.

Потом, словно все живые существа в этом доме заслуживали благословения, монах погладил собаку и вышел.

Перед тем как последовать за ним, Сальватор нежно поцеловал Фраголу в губы и шепнул:

– Вот именно: чиста, добра и хороша собой!

И он пошел догонять аббата.

Прежде чем отправиться в путь, аббату необходимо было зайти к себе; молодые люди направились на улицу По-де-Фер.

Не успели они пройти и несколько шагов, как комиссионер, которому завернутый в плащ господин передал письмо, отделился от стены и последовал за ними.

– Могу поспорить, что у этого комиссионера дело на той же улице, куда направляемся мы, – заметил Сальватор, обращаясь к монаху.

– За нами следят?

– Еще бы, черт побери!

Молодые люди трижды оглядывались, в первый раз – на углу улицы Эперон, в другой – на углу улицы Сен-Сюльпис, потом – перед тем как войти к аббату. КазалЪсь, у комиссионера дело в том же месте, куда они идут.

– Ого! – пробормотал Сальватор. – До чего ловок этот господин Жакаль! Но Бог на нашей стороне, а Жакалю помогает только сатана – может быть, мы окажемся удачливее.

Они вошли в дом. Аббат взял ключ. С консьержкой разговаривал какой-то человек, поглаживая ее кота.

– Приглядитесь к этому господину, когда мы будем выходить, – предупредил Сальватор, когда они с Домиником поднимались по лестнице.

– К какому господину?

– Который разговаривает с вашей консьержкой.

– Зачем?

– Он пойдет за нами до заставы, а может быть, последует за вами и дальше.

Друзья вошли в комнату Доминика.

После Консьержери и Префектуры комната представлялась оазисом. Заходящее солнце неярко освещало ее в этот час, из Люксембургского сада доносилось пение птиц, прятавшихся в цветущих каштанах, воздух был свеж, и на душе становилось радостно, стоило лишь войти в эту клетушку.

У Сальватора сжалось сердце при мысли, что монах должен оставить эту тихую комнату и отправиться в путешествие по большим дорогам, из страны в страну, невзирая на палящие лучи южного солнца и пронизывающий ночной ветер.

Аббат остановился на мгновение посреди комнаты и огляделся.

– Как я был здесь счастлив! – сказал он, попытавшись облечь в слова то, что испытывал в эти минуты. – Я провел самые приятные часы моей жизни в этом тихом уголке, где единственной радостью мне были мои занятия, а утешение мне давал Господь.