— А что вас смущает?

— Меня смущает резко возросший профессионализм репортеров. Особенно московских. Я работаю в Париже, но московские репортеры без труда узнают обо мне и о моей работе. Вот что меня смущает. А вас?

Я скривил гримасу: мол, а фигли ты хотел?

— Откуда у вас мои координаты? Судя по вашему лицу, манерам и возрасту, вы не принадлежите к миру разведки. Тогда откуда вы?

Я вздохнул. Все эти разговоры уже начинали надоедать. Удивительно! Если бы я позвонил какому-нибудь чиновнику или простому человеку, а тот не захотел бы со мной встречаться, меня бы послали вежливо, и на том знакомство оборвалось бы. Но вот передо мной уже второй агент разведки, который явно не хочет не то что видеть меня, но даже разговаривать и все равно назначает встречу, начинает выспрашивать. Смылся бы, и всего делов-то!

— Я принадлежу к миру журналистики, — задолдонил я, — пишу книгу о нелегальной разведке, о пропавших агентах. Сейчас вот хотел бы услышать вашу историю…

— Так от кого вы, говорите, узнали мои имя и адрес?

— Я вам еще ничего не говорил, никаких имен не называл.

— Ах, да! Извините мою рассеянность. Мне показалось, вы назвали фамилию вашего информатора.

— Пожалуйста. Мой информатор, как вы выразились, — профессор Григорий Алексеевич Вяземский. Вместе с ним мы пишем книгу о разведчиках.

— Имя профессора мне ничего не говорит… Впрочем, это может быть не настоящее его имя.

— Уверен, что и Симон Райнис — тоже не всамделишное! — Он меня, честно сказать, разозлил. Я состроил киношную рожу следователя и ляпнул: — Лубянка-то зна-ает!

Ох, эти агенты такие мнительные, такие нервные!

Райнис одним прыжком выскочил из кресла и повалили меня на пол. Ногами я задел стеклянный столик, и тот со звоном опрокинулся.

— Я знал, что вы за мной еще придете, твари!!! — Голос агента сипел от гнева.

Моя рука нашарила на полу пепельницу. И в тот же миг Райнис со всего маху проткнул мне ладонь шариковой ручкой со стальным наконечником.

Я заорал благим матом. Кое-как извернулся на живот и попытался встать. Райнис проткнул самопишущим пером мою вторую ладонь. Я опрокинулся на спину. Острие пера нависло над глазом. Я еле успел перехватить его руку. В голове бешено стучала кровь. Перед глазами волнообразно ходило стальное перо авторучки.

— Кто тебя послал?! Кто убивает наших?! — сипел Райнис.

— Я журналист!

— Кто у кого берет автограф?! — раздался над нами спокойный голос.

И вслед за этим знакомый звук свистящего плевка сшиб Райниса с меня. Агент обмяк.

Я сел на полу. Острая боль ледяным ершом сквозила по венам, поднималась к голове и расходилась перед глазами синими кругами. Я навел резкость и оторвал взгляд от разводов собственной крови на полу. Предо мной стоял киллер в очках со скрипичным футляром в руках.

— Еще немного, и он разрисовал бы тебя, как индейца. — Киллер глянул на мои раны. — Ничего. Как говорится, обделался легким испугом.

Я тихонько застонал и повалился на пол.

В номер влетел Вяземский. Этому я даже не удивился. Как и тому, что очкарик-киллер тут же не пальнул в него. Больше всего меня волновало, что Райнис пробил мне вену на руках. И теперь кровь толчками выходила из ран и стекала на пол.

— Боже мой! — закричал профессор и кинулся перевязывать мои руки полотенцами из ванной. В этих французских номерах всегда висят такие маленькие полотенчики. Я все гадал, что ими можно вытереть? Теперь точно узнал.

Меня наскоро перевязали и поставили на ноги.

— Ведем его к врачу, — сказал Вяземский киллеру.

Тот кивнул:

— Я пойду проверю, чисто ли на улице, и возьму такси. Вы за мной.

Профессор кивнул в ответ.

Киллер исчез. Через несколько минут у Григория Алексеевича завибрировал тонко какой-то приборчик.

— Ага! — сказал он. — Тело убирать не будем. Это уже лишнее. Пора идти. Только держись, Леша, за мной, чтобы портье не увидел твоих рук.

Ну вот и я кивнул.

Никакого портье в холле не оказалось.

На улице уже ждало авто.

На набережной Сены мы остановились возле старинного дома, свернули в темную арку и прямо из нее попали в чистенький подъезд.

Киллер позвонил в дверь. Она тотчас открылась. Ослепительно сверкали зеркала на стенах. Из комнаты вышел человек в халате. Врач?

— Чем могу служить? — спросил он по-французски.

— Мой друг. Писатель. Он ранен, — проговорил профессор.

Киллер вытащил меня вперед и размотал полотенца.