– Я бы еще разок послушал!
– сверкнув очами, воскликнул Кел. Бард метнул на него острый взгляд.

– Так кто же все это сделал?
– повторил он.

– Ты, Фолкен!
– шумно вздохнув, признал король. Бард скрестил руки на груди и кивнул.

Кел задумчиво поскреб бороду, затем оживился и щелкнул пальцами.

– Придумал!
– воскликнул он.
– Сейчас спросим, что делать, у моего советника.

– Советника?
– нахмурился Фолкен.

– Где моя колдунья?
– раскатился под сводами грозный королевский рык.
– Пусть сейчас же приведут мою колдунью!

– Да здесь я, здесь, чего шумишь?
– проворчала Грисла, семеня паучьими ножками по настилу.

– Так ты еще и советчицей успела заделаться, старая ведьма? удивленно приподнял бровь бард.
– Вот уж не ожидал от тебя такой резвости.

– От ведьминых забот королю меньше хлопот, - нравоучительно заметила старуха.

– Как нам следует поступить с ними, колдунья?
– прервал диалог нетерпеливый монарх.

Вместо ответа Грисла запустила руку в служившие ей одеждой лохмотья и извлекла пригоршню тонких пожелтевших палочек. Лишь когда она раскинула их на ступеньках возвышения, Трэвис с ужасом обнаружил, что это вовсе не палочки, а косточки. Ведьма присела на корточки и несколько минут изучала выброшенное сочетание, время от времени что-то бурча себе под нос.

– Да говори же скорей, что ты там высмотрела?!
– прикрикнул на нее король, стукнув по столу кулаком величиной с дыню.

Грисла выпрямилась и устремила на двух друзей пристальный взгляд своего единственного ока. Сердце Трэвиса затрепетало.

– Волшебные кости никогда не лгут, - проскрипела старуха.
– А говорят они о том, что темные дела привели сюда эту парочку.

– Ну, об этом я бы и без твоей ворожбы догадался, колдунья!
– фыркнул король.

– Не торопись, я еще не закончила, - остановила его ведьма.
– Да, дела и помыслы их темны, но для нас не опасны и никакого отношения к нам не имеют.
– Внезапно она нахмурилась и вновь принялась рассматривать кости. Да, не опасны, - повторила Грисла и добавила: - А одним боком все ж и до нас касаются.

– Туман напускать у тебя отменно получается, - язвительно заметил Фолкен.

– Я кости сама не раскладываю, - парировала колдунья.
– Мое дело прочесть, что они говорят, когда лягут.
– Она отвернулась, сгребла косточки и упрятала обратно в лохмотья.

Кел долго и мучительно обдумывал выданную Грислой информацию. Он то дергал себя за бороду, то яростно чесал голову, приводя в еще больший беспорядок свою растрепанную шевелюру.

– Королевское решение принято, - объявил он наконец, сумрачно глядя на замерших в ожидании Фолкена и Трэвиса.
– Я отказываю тебе в гостеприимстве под крышей моего замка, о Фолкен, именуемый также Черная Рука и Суровый Бард.

Трэвис встревоженно посмотрел на спутника Тот хотел было что-то возразить, но Кел предупреждающе поднял руку, и протест так и остался невысказанным.

– Однако, - продолжал король, - я не стану возражать, если ты заработаешь право на место за моим столом.

Озабоченность на лице Фолкена мгновенно уступила место широкой улыбке. Трэвис перевел дух.

– Буду бесконечно счастлив заработать право на стол и кров в замке вашего величества, - поклонился бард.
– Моя лютня всегда к вашим услугам. Готов даже разок-другой исполнить "Балладу о Борадисе" - если гости пожелают, разумеется.

– Никогда не умел долго на тебя злиться, Фолкен, клянусь Джором!
– со смехом вскричал Кел, обхватил барда за плечи и стиснул в медвежьих объятиях. Зал восторженно взревел.

– Если ты меня сейчас раздавишь, я не смогу играть на лютне, сдавленным голосом взмолился Фолкен.

Король разжал руки. Изрядно помятый бард пошатнулся и мог упасть, но успел вовремя схватиться за руку Трэвиса. Кел вернулся на свое место во главе стола и подал знак слугам, которые тотчас притащили два табурета для Фолкена и его спутника. Единственное кресло в зале занимал сам король, а все остальные сидели на длинных скамьях вдоль столов или тяжелых деревянных табуретах. Служанка сунула Трэвису огромную глиняную кружку с шапкой пены. Во рту пересохло, поэтому он отхлебнул сразу большой глоток и чуть не поперхнулся. Кельсиорское пиво по крепости заметно уступало "Будвайзеру", а по вкусу мало чем отличалось от жидкой овсянки. Кроме того, оно было непроцеженным и содержало немалую толику противно скрипящего на зубах песка.

– Ты чего там пузыри пускаешь, Трэвис?
– обратился к нему бард. Достань-ка лучше из котомки лютню и подай мне.

Трэвис наконец прокашлялся и недоуменно взглянул на компаньона.

– Так ведь котомка у тебя под ногами. Ты что, сам достать не можешь?

– Могу, - согласился Фолкен.
– Но подмастерью странствующего барда положено прислуживать хозяину. Впрочем, если тебе не по душе роль подмастерья, можешь попробовать отработать свой стол и кров в замке короля Кела каким-нибудь другим способом. Ничуть не сомневаюсь, что эта пьяная солдатня придет в дикий восторг, заполучив живую мишень для тренировки в метании ножей.

Трэвис поспешно развязал котомку, вынул лютню и с подобострастным видом вручил инструмент Фолкену.

Пиршество возобновилось. Бард настроил лютню и запел о минувших битвах, гордых властителях и магических сокровищах. А Трэвис тихонечко сидел рядом и потягивал пиво. При вторичной пробе оно оказалось не таким уж мерзким - особенно после того, как он научился его фильтровать, процеживая сквозь передние зубы Он слушал баллады Фолкена и одновременно с любопытством разглядывал собравшихся в зале людей. Вскоре он обратил внимание на необычную пару - мужчину и женщину, скромно сидящих в дальнем конце трапезной и заметно отличающихся от прочих участников этого варварского пиршества. Царственная осанка, великолепные черные волосы, отливающая бронзой безупречная кожа и глаза цвета темного янтаря делали женщину настоящей красавицей. Внешность ее выгодно подчеркивало темно-синее платье с серебряным шитьем. Сидящий рядом с ней высокий светловолосый мужчина больше походил на рыцаря, чем на простого воина. Его широкие плечи облегала сплетенная из металлических колец тяжелая кольчуга, а на столе перед ним лежал железный шлем. Рыцаря, похоже, слегка забавляло бесшабашное веселье пирующих, но присоединяться он не спешил. А женщина вообще сидела с отсутствующим видом, думая о чем-то своем и как будто не замечая буйных выходок бражников.