– Коли уж казнить, то железом, – сказал Осташ. – Для мечников в том сраму нет.

Клыч согласился с Осташем. Похоже, он тоже не ждал ничего хорошего от висельников Глузда и Бреха.

– В поруб их отвели.

Где расположен поруб, Осташ знал. Дел там всего ничего – засов отодвинуть, а уж выбраться из ямы расторопному человеку не составит труда.

– Жарковато здесь, – вздохнул Осташ. – Может, выйдем во двор и подышим воздухом?

Во дворе детинца было многолюдно. Здесь пили мечники и шалопуги, которым не хватило места за княжьим столом. Не то чтобы Осташ с Клычем сговаривались заранее, просто поняли друг друга без слов. Клыч как бы случайно отвлек стоявшего на страже Рогволдова мечника, благо тот оказался его знакомым, а Осташ, проходя мимо, тоже вроде бы случайно отодвинул засов с крышки поруба. Свершив задуманное, он присоединился к Клычу и его знакомому, поведав тем пару-тройку баек, рассказывать которые был большой мастак. Клыч с мечником надрывали животы, а потому и не слышали шороха за спиной. Осташ шорох слышал, но головы не повернул. Уходя, он задвинул засов на место. Клыч сделал вид, что ничего не заметил. Более за всю ночь они о Глузде и Брехе словом не обмолвились.

Протрезвевший к полудню Рогволд вспомнил про узников и долго ругался, узнав об их исчезновении. Но после поднесенной чарки отмяк душой настолько, что не стал даже взыскивать с мечников, стоявших на страже. Тем более что боготур Вузлев, похлопав товарища по плечу, сказал как бы между прочим:

– Начинать княжение с казни – плохая примета.

Рогволд согласился, что примета действительно паршивая, но если Глузд с Брехом попадутся ему в руки, то он их обязательно повесит. Никто князю Рогволду не возразил, тем более что сбежавшие мечники наверняка уже покинули город. Поскольку городская стража открыла ворота еще поутру. Торговая площадь уже вовсю шумела людским многоголосьем, равнодушная и к княжьему огорчению, и к несостоявшимся висельникам Глузду и Бреху.

– Шалопуг из города выпроваживай, – сказал Вузлев Рогволду. – Погуляли, получили дары, пора и честь знать. Иначе они начнут озоровать на твою голову.

– Дружина у меня маловата, – поморщился Рогволд. – Мне бы еще мечников пятьдесят.

– Будимирову дружину возьми под свою руку, – посоветовал Вузлев. – Из шалопуг подбери людей дельных и к порядку привычных. А своих мечников я тебе оставить не могу – они мне для дела нужны.

– Торуса устоит до твоего прихода? – засомневался Рогволд.

– Устоит, – уверенно отозвался Вузлев. – Я ему еще с вечера отправил на подмогу «белых волков» и семьдесят лучших мечников на двух ладьях.

– Да поможет тебе Велес, – сказал на прощание Рогволд. – И не забудь про вилявую женку.

– Не забуду, – усмехнулся Вузлев. – Да не оставят тебя твои щуры, боготур Рогволд.

Забрав своих и Торусовых мечников, Вузлев пополудни выехал из города через Южные ворота. Осташ отправился вместе с боготуром, пока в качестве мечника, но с надеждой в сердце, что Велес-бог непременно примет его в свою дружину. По словам Вузлева, дел ныне у боготуров выше головы, а сын Данбора не собирался прятаться от трудов и опасностей за чужими спинами.

Спокойствие, утерянное было за стенами детинца, вернулось к гану Горазду, когда он ступил под густую сень леса. Отыгрывать назад было уже поздно, а предстоящее непростое дело требовало холодной головы. Ган Горазд, случалось, терял терпение в делах пустячных, но никто не мог упрекнуть его в бессмысленной горячности, когда речь шла о сече или серьезном предприятии. Именно хладнокровием и расчетливостью поглянулся он в свое время Митусу. Лес не пугал гана, хотя степь была ему привычней. Жучин, если по лицу судить, тоже был спокоен. Радимичские земли пронырливый купец знал как свои пять пальцев. Не один раз прошел он здесь с товаром и в ладьях, и в возках. А вера в удачу и помощь Бога никогда не покидала Ицхака.

Тропы, которыми вела Гораздову дружину Рада, были ей, судя по всему, очень хорошо знакомы. Во всяком случае, она ни разу не сбилась, не закружилась на одном месте, что в зеленой хмари случается и с опытными проводниками. Интересная была женка. Ган Горазд частенько косил в ее сторону глазами. И лицом она была приятна, и станом пряма, жалко вот только – порченая. Под Рогволдом была, под Жучином была, и неведомо, сколько еще мужей ее пользовали. А будь она дочерью гана или ведуна, Горазд не преминул бы выразить ей свое восхищение, несмотря на то что женка годами далеко не юная. На третий десяток ей наверняка уже лет семь-восемь назад перевалило.

Шатуненок был сумрачен и молчалив. Глазами по сторонам он не шарил, в бега, похоже, пускаться не собирался, а держался рядом с Радой во главе дружины. Ган Горазд ему не верил, так же как не верил, впрочем, и другим участникам дела. Листянин городец Горазд, конечно, возьмет, но дальше был сплошной туман. Неизвестно, как поведет себя колдунья, о которой упоминал шатуненок. Выведет нечистая старуха неведомо куда, и вместо золота получит ган вечный холод в Стране Забвения.

Пока, однако, ни о холоде, ни о забвении речи не было, радимичский лес приветливо обходился с пришельцами. Ну разве что потревоженные ржанием коней и бряцаньем железа птицы испуганно щебетали над головами всадников. А вообще-то радимичские леса славны не только птичьим щебетом, по и кознями леших, которые не любят чужаков, тревожащих торжественную тишину заповедных мест. По озерам здесь в больших количествах водятся вилы. Но вилы – это еще так-сяк, среди них попадаются такие женщины, что погубленные ими души не слишком скорбят об утерянной стране Вырай.

А вот с живущими на болотах кикиморами ган Горазд в любом случае связываться бы не стал. Наслушался он в детстве рассказов об их проделках и с тех пор сторонился болот. Гиблые это места, не потерявшие связи со Страной Забвения. Недаром же медвежье капище, где был зачат шатуненок, стоит на болоте. Сколько болото человеческих душ загубило, одни только нечистые знают, а люди давно уже потеряли счет. Забредет человек невзначай в страшное место, и поминай как звали. Только вроде была твердь под ногами, но нет, заколыхалась земля, расползлась в стороны, и пропал несчастный, как его и не было на белом свете.