Клэр вышла из комнаты и отправилась на террасу слушать шум дождя.

Когда Том вернулся домой, она сидела там в старом кресле-качалке, набросив на колени дряхлую коричневую шаль. На столе, накрытая стеклянным колпаком, горела единственная свеча. За стеклами террасы туман оседал на черепице и каплями скатывался вниз. Сверху все еще доносилась музыка из комнаты Робби, но здесь, казалось, все звуки таяли в темно-синей ночи.

Том остановился в дверях. Он входил не таясь, и Клэр слышала, что он пришел, но продолжала раскачиваться в кресле и смотреть в окно, на котором дождь рисовал свои узоры…

Том вздохнул, помолчал, потом тихо спросил:

— Ты хочешь поговорить?

Она качнулась два, три, четыре раза, вытерла веки намотанной на кулак шалью.

— Не знаю.

Кресло скрипело, как старая телега, а Клэр продолжала раскачиваться и смотреть в окно.

Том, все еще в костюме, с распущенным галстуком, стоял в дверях, сунув руки в карманы. У нее явно имелись актерские способности, у этой учительницы английского, у его жены, которая ставила школьные спектакли и так вела уроки, что они тоже часто напоминали театральное действо. Он давно уже перестал обвинять ее в стремлении драматизировать жизнь. Том понял, что это — ее второе «я». И сейчас он понимал — сырая ночь, свеча, кресло-качалка и шаль — тоже выбраны ею, как декорация к некой пьесе.

Он снова вздохнул, опустил плечи.

— Нам следует поговорить, ты не считаешь?

— Да, наверное.

Устало шаркая, он подошел к столу, подвинул стул, уселся. Ее кресло было развернуто так, что Том в тусклом свете свечи видел только левое плечо жены и ее профиль.

Она всхлипнула.

— Ну, ладно, — стараясь, чтобы голос звучал спокойно, произнес Том, — расскажи мне все.

— Что-то случилось. Я поняла это, еще когда мы были в Дулуте.

Он сидел, упершись локтями в колени, и больше всего хотел снять со своей души этот груз, но одновременно ужасно боялся сказать ей правду. Впервые за вечер она посмотрела ему прямо в глаза, повернув голову, словно в замедленном кадре фильма. В колеблющемся свете свечи казалось, что под глазами Клэр залегли глубокие тени, а зрачки ее тускло мерцали. Она была не накрашена и не завита.

— Том, ты бы сказал мне, если бы завел интрижку?

— Да.

— У тебя есть другая женщина?

— Нет.

— А что, если я скажу тебе, что не верю?

Сейчас ему было легче разозлиться на нее, чем рассказать всю правду.

— Клэр, это просто нелепо.

— Да?

— С чего это вдруг такие мысли?

— А зачем мы ездили в Дулут?

— Затем, что я люблю тебя и хотел побыть с тобой вдвоем!

— Но почему именно сейчас?

— И это ты тоже знаешь — потому что, когда начинаются занятия, я себе больше не принадлежу. Вот, как сегодня, например! Уже десять часов вечера, а я только что вернулся домой, но я был в школе, а не с какой-то другой женщиной!

Он устал. День выдался изнурительный, и Том не выдержал бы еще и ночь, полную слез и взаимных обвинений, расскажи он сейчас все о Кенте. Кроме того, намного легче было выступать в роли обвинителя, чем в роли обвиняемого.

— Я по меньшей мере уже пять лет говорила о том, как хорошо было бы отдохнуть с тобой в каком-нибудь отеле. Ты внезапно хватаешься за эту идею, а когда привозишь меня туда, то принимаешь такой отсутствующий вид, что мне начинает казаться, будто ты не помнишь, кто с тобой в постели.

Том вскочил.

— У меня нет другой женщины!

— Шш! Том, говори потише.

— А мне плевать, даже если меня услышат в другом конце квартала! Я не заводил никакой интрижки! С кем, черт побери, я бы ее завел, и когда, как ты думаешь, я бы нашел на это время? Я целыми днями в школе, да и половину ночи тоже. Ничего себе, любовное приключение! Я знаю, кто внушил тебе эти дурацкие мысли! — Он ткнул пальцем в сторону соседнего дома. — Ты болтала с Руфью. Вот в чем все дело, верно? Что вы там вдвоем, сравнивали свои наблюдения? Она считает, что Дин ей изменяет, значит, и я, конечно, поступаю так же. Нет, я никогда в жизни не пойму женской логики! — Том подхватил свой стул и с грохотом поставил его на то же самое место, где тот стоял до этого.

— Ты же сам предложил поговорить, Том.

— Да, но я не ожидал, что меня будут обвинять в такой ерунде! Тут поневоле начнешь психовать!

— Я же просила тебя говорить потише.

— Если ты хотела потише, но не надо было играть первый акт на террасе. И не думай, что я не заметил тщательно подобранные декорации. — Он рубанул рукой воздух. — Сумеречный свет и дождь, и несчастная жена без макияжа и в старой шали. Клэр, ты меня недооцениваешь.

Из-за его спины раздался робкий голос Челси:

— Папа?

Том повернулся и приказал:

— Отправляйся спать, Челси.

— Но вы же ссоритесь.

— Да, ссоримся. Женатые люди постоянно ссорятся. Не волнуйся, мы к утру уже выясним отношения.

— Но… вы же никогда раньше не ссорились. Он зашел в комнату и обнял дочь.

— Все в порядке, детка. — С колотящимся сердцем, еще нервничая, он поцеловал ее в пробор. — Поцелуй маму и ложись спать.

— Но я слышала, как она сказала, папа… что ты завел любовницу.

— Никого я не заводил! — Том, вконец измученный, закинул голову назад, закрыл глаза и попытался успокоиться. — Челси, пожалуйста, сделай, как я сказал. Поцелуй маму и отправляйся в кровать. Мы утром будем здесь, никуда не денемся, и нам завтра всем идти в школу.