— Вокруг дома весь день толклись люди, шастали туда-сюда.

— В дом доставляли еще что-нибудь?

— Да, уйму вещей.

— Вы запомнили, кто их привозил?

— Никого из посыльных я не видела. Спросите у Лины.

Я деловито хлопотала на кухне, а потерянный и мрачный Стадлер сидел за столом.

— Объясните, чем вы вообще занимаетесь, — попросила я.

— Занимаемся? — повторил он так, словно не понял вопрос.

— Да. Уж простите за дурацкий вопрос. Просто объясните популярно, хорошо?

Он накрыл горячей и тяжелой ладонью мою руку.

— Миссис Хинтлшем... Дженни, мы делаем все, что в наших силах. Мы отправляем письма на экспертизу, выясняем, где куплена бумага, ищем в вашем доме отпечатки пальцев и следы взлома. Как вам известно, — он попытался изобразить грустную улыбку, но она была ему не к лицу, — мы допрашиваем всех ваших друзей, приятелей, знакомых, коллег по работе и прислугу, пытаемся понять, есть ли связь между вами и... другими людьми, которые получают такие же письма. И конечно, пока их автор на свободе, мы гарантируем вам защиту.

Я отняла руку.

— И вы считаете, что во всем этом есть смысл? — спросила я.

— В чем? — уточнил Стадлер.

— В нелепой шумихе вокруг писем и толкотне у меня дома.

Последовала долгая пауза. Похоже, Стадлер просто не знал, что ответить. Он уставился на меня враз потемневшими, совсем черными глазами.

— Положение очень серьезное, — произнес он. — Вы же читали письма. Этот человек угрожает убить вас.

— Да, письма мерзкие, — согласилась я, — но в Лондоне и не с таким приходится мириться. А назойливые телефонные звонки? А транспорт? А собачьи испражнения на улицах и так далее?

— Возможно, вы правы, — кивнул Стадлер, — но к письмам надо отнестись со всей серьезностью. Сейчас я свяжусь с инспектором Линксом. Хочу предложить — и уверен, что он со мной согласится, — ужесточить меры безопасности.

— Что это значит?

— Все работы в доме придется прекратить. На время.

— Вы спятили? — ужаснулась я. — Мы полгода ждали, когда освободится эта бригада! На следующей неделе Джереми уезжает в Германию. В начале недели прибывают лепщики из Германии. Хотите, покажу вам график работ? Я не могу просто взять и отменить их по вашему желанию!

— Сожалею, миссис Хинтлшем, но это необходимо.

— Необходимо? Кому? Вам — потому что вы не справляетесь со своей работой?

Стадлер поднялся.

— Мне очень жаль, — произнес он. — Простите, что мы до сих пор не поймали этого психа. Это не так-то просто. В любом расследовании есть свои правила — обход соседей, сбор показаний. Но когда безумец выбирает жертву наугад, что делать, неизвестно. Остается надеяться только на удачу и случай.

Я готова была расхохотаться ему в лицо, но сумела сохранить презрительное молчание. Этот чудак ждал от меня сочувствия. Думал, что я согласно закиваю, понимая, как трудно быть полицейским. А мне хотелось вышвырнуть из дома его и всю эту шайку.

— Следует помнить прежде всего о том, — продолжал он, — что неизвестный угрожает вам смертью. Да, его надо поймать, но в первую очередь — защитить вас. Рисковать мы больше не можем. Единственная альтернатива — подыскать вам другое, охраняемое жилье.

Мне показалось, что где-то у меня внутри началось извержение вулкана. Второе предложение было настолько хуже первого, что мне пришлось смириться, сдерживая холодную ярость. Я спросила, когда рабочие должны покинуть дом, и узнала, что немедленно, сейчас же, пока Стадлер еще здесь. Прыгая по дому, как тусовщица из ночного клуба, я быстро выдворила всю компанию. Последовал кошмарный час телефонных звонков, невнятных объяснений озадаченным людям и уклончивых обещаний на будущее.

Я допила последние капли джина с тоником, вышла из ванной и завернулась в большое мягкое полотенце. В ванной было так жарко, что кожа по-прежнему казалась грязной, хотя я и оттирала ее как могла. Я прошла через всю спальню. Дверцы встроенного шкафа представляли собой зеркала во весь рост. На следующей неделе мы собирались менять шкафы. Остановившись перед зеркалом, я уставилась на свое отражение, одновременно вытирая волосы. Мне по-прежнему было невыносимо жарко. Я уронила полотенце на ковер и оглядела себя в зеркале. Мне редко случалось видеть себя такой — обнаженной и ненакрашенной.

Я пыталась представить себе, каково видеть это тело в первый раз, со стороны, и находить его привлекательным. Я прищурилась, повернула голову вбок, но так и не поняла, соблазнительно я выгляжу или нет. Наверное, рано или поздно такое случается со всеми супружескими парами: за долгие годы воспитания детей и тяжкого труда превращаешься в ходячую мебель, которую замечают, только когда она ломается. Потому другие — я имею в виду другие люди — кажутся более притягательными. Я попыталась вспомнить, как мы с Клайвом впервые увидели друг друга, так сказать, без прикрас, но, как это ни забавно, не смогла. Зато я помнила наш первый секс. В первой квартире Клайва в Клапаме. Все подробности впечатались в мою память: пьеса, которую мы перед этим посмотрели, меню ресторана, куда мы потом зашли. Я помнила даже, во что была одета, как он раздевал меня, но воспоминания об ощущении новизны исчезли бесследно.