Бернстайн мгновенно повернулся к Фэлкону и навел на него ствол. На женщин он не обращал внимания. В его остановившемся взгляде таилась смерть.

Фэлкон медленно двинулся к Бернстайну, глядя прямо в горящие глаза безумца.

– Остановись, Эндрю!

– Ты что, хочешь застрелить и меня? – Фэлкон сделал еще шаг. Отсюда он видел тело Троя Хадсона, бедняги-техника, – это ему принадлежал голос, донесшийся из приемной. Он лежал в луже крови.

– Придется. Если бы ты не убедил меня бросить работу в «Майкрософт», был бы я сейчас, наверное, и здоров, и счастлив.

– Отдай ружье, Рид, – прошептал Фэлкон. Внизу, где-то вдалеке, послышались сирены. – Все кончено, и ты это знаешь.

– Да неужели?

– Конечно, знаешь. Это ружье я одолжил тебе для утиной охоты. В нем три патрона. – Звук сирен приблизился. – И все три ты уже израсходовал.

– Нет, Эндрю, не три, а пять.

– Было бы пять, но я поставил затычку. Этого требует законодательство штата Нью-Джерси. Три выстрела. Не больше.

Бернстайн бегло посмотрел на двух женщин, лежащих на полу. Они не сводили с него глаз, боясь даже вздохнуть. Он перевел взгляд на Фэлкона, немного опустил ружье, и вид у него стал грустным.

– Все кончено, Рид. – Фэлкон преодолел напряжение. Голос его звучал ласково и мягко. – Отдай ружье.

Бернстайн кивнул.

– Ты прав, все кончено. – Он встретился взглядом с Фэлконом. – Понимаешь ли, какая штука, Эндрю: видно, разбираюсь в компьютерных программах хуже, чем думал. Но про ружья я знаю все. Я снял затычку.

Молниеносным движением Бернстайн опустил приклад на голову Фэлкона, одновременно приподняв ствол. И выстрелил.

Сцепив пальцы на затылке и щурясь на солнце, беспощадно сжигающее лужайки и дорожки Центрального парка, Грэнвилл Уинтроп стоял у высокого, под потолок, окна своего люкса в отеле «Плаза». Сколько раз останавливался он у этого самого окна в поисках решения, размышляя о том, как лучше отнять у кого-нибудь собственность, как выстроить стратегию очередной сделки. Сотни, тысячи? И вот Уинтроп снова здесь, за привычным занятием. Разве что на этот раз интрига не имеет отношения к бизнесу. А если и имеет, то косвенное.

Он посмотрел на роскошные, достающие до самого пола портьеры, обрамляющие окно. Держать люкс – дорогое удовольствие, но это проще, чем покупать что-нибудь на Парк-авеню. Люкс – это актив, и его надо должным образом обслуживать, чтобы в один прекрасный день продать. Он не создает ситуации, когда приходится заботиться о том, чтобы купить подешевле и продать подороже. И в этом состоит его достоинство. Это не актив. Активов-то у него полно. А люкс – это просто то, что в случае необходимости всегда под рукой. Уинтроп снимал его на год и всегда имел возможность отказаться, когда срок действия договора истечет. Но никогда этой возможностью не пользовался.

Теперь Грэнвилл не часто оставался в городе на ночь, предпочитая за сорок минут долететь на вертолете из нижней части Манхэттена до своего поместья. В последние годы Нью-Йорк нравился ему все меньше и меньше. Но для того, чтобы подумать, такое место, как это, иметь удобно.

Грэнвилл смотрел, как внизу толпы народа движутся этим воскресным днем в сторону Центрального парка; как кормят там уток, покупают у уличных торговцев хот-доги, гуляют, взявшись под руку, – в общем, делают все то, что и стоит делать в этом оазисе посреди бетонных джунглей. И ни о чем не подозревают. Буквально ни о чем. В большинстве своем, считал Уинтроп, американцы – на редкость наивный народ. Они полагают, что, если их страна – самая мощная военная держава мира, свобода им обеспечена навсегда. Они не отдают себе отчета в том, что величайшая угроза безопасности для любой группы людей или целой страны исходит изнутри. Америка в этом смысле не исключение.

Грэнвилл расцепил пальцы и повернулся к мужчине, находившемуся в гостиной. Уильям Резерфорд сидел лицом к окну в роскошном кресле, прямо, словно аршин проглотил, всем своим видом выдавая принадлежность к военной касте. Кто-то мог сомневаться в его талантах. В его способности выполнять приказы. Даже в необходимости его участия в делах. Но Уинтроп придерживался иного мнения, и только это имело значение. Уинтроп был главным.

Уинтроп опустился в кожаное кресло, стоявшее рядом с окном. Резерфорд не походил на других, следовало это признать. Раньше он служил в армии, затем работал в ЦРУ. Ничего не боится. Другие – бизнесмены, не знающие, что такое убивать. А Резерфорд знает, как выполнить любое задание, и использует ради этого все имеющиеся в его распоряжении средства, все то, чего требует задуманное и что устрашает остальных. А ведь сейчас задумано особое дело. Серьезное. Положение может сложиться худо. А если хочешь из дурного положения выйти победителем, приходится иногда держать под рукой крутых парней.

– Ну, Билл, как самочувствие нынче?

– Отлично, сэр! – бодро отчеканил Резерфорд в своей привычной военной манере.

Уинтроп улыбнулся. Под шесть футов ростом, не менее двухсот фунтов весом, собеседник его представлял собой настоящую скалу в образе человека. Волосы его были подстрижены так коротко, что казались светлыми, но черные брови выдавали их настоящий цвет.

– Очень хорошо, Билл, очень хорошо, – ласково заметил Уинтроп, словно призывая Резерфорда сбросить напряжение, хотя и знал, что это бесполезно. – Не забыли о моей маленькой просьбе? Я имею в виду пожертвование.