Шрифт:
– Ну я-то вам обеспечиваю совсем недурную как будто жизнь, не правда ли?
– Мое молчание стоит десяти миллионов долларов.
– Вы забываете, мистер Фэлкон, – перебил его Резерфорд. – Вы у меня в руках. А знаете ли, я большую и лучшую часть жизни извлекал из людей признания. Вот именно, извлекал – это мой рабочий термин. Видите ли, мне известно, какую боль – и сколько времени – человек может выдержать, а сколько не может. – Он помахал сорок четвертым. – И я мог бы безо всякого труда выведать адрес этого вашего банковского сейфа.
– Неужели и впрямь рискнете? Повторяю, если сегодня друзья не услышат моего голоса до одиннадцати вчера, завтра в девять утра они будут на месте, где их поджидает весьма любопытная информация. До того времени я продержусь. – Фэлкон снова вздрогнул. Здесь было холодно.
Резерфорд остановил на Фэлконе оценивающий взгляд.
– Да, наверное, продержитесь.
– Так мы договорились?
Резерфорд, постояв молча, перевел взгляд на Уинтропа. Тот, хотя и не сразу, слегка кивнул.
– В принципе – да, – негромко проговорил Уинтроп. А что ему оставалось делать?
Он повернулся и двинулся к выходу.
– Да, еще одно. Еще одно условие моего молчания.
– Ну что там еще? – Уинтроп остановился и обернулся.
– Я хочу войти в «Семерку».
Уинтроп и Резерфорд недоверчиво посмотрели на Фэлкона.
– Сейчас я докажу вам, что вы ничего не потеряете, приняв меня в свои ряды, напротив – выиграете. Борман считается погибшим, так? Якобы сгорел в машине?
– Ну да, упокой Господь его душу.
– И произошло это в пятницу?
– Именно.
– Почему же в таком случае колокол на церкви в Гарварде не прозвонил в тот день без семи двенадцать семь раз? И почему не выгравировано имя Уоллеса Бормана на мемориальной доске? Ведь по правилам, в случае смерти одного из членов «Семерки», его имя появляется на доске не позднее сорока восьми часов после кончины. А тут – я сам проверял – нет. И это не случайно. Борман жив.
Резерфорд и Уинтроп молча смотрели на Фэлкона.
Глава 34
Взявшись за руки, парочка медленно брела в темноте. Это были студенты, он занимался антропологией, она – правом. Они возвращались с небольшой вечеринки, которую устраивал кто-то из знакомых на противоположном конце студенческого городка. Было прохладно, и, ища тепла, девушка покрепче прижалась к возлюбленному. Дымок, поднимающийся из трубы, медленно растворялся в разреженном осеннем воздухе.
Девушка и молодой человек остановились перед темным готическим зданием университетской часовни. Она плавала в рассеянном свете, и какое-время они стояли, завороженные красотой, открывшейся им в ночной тишине.
Вдруг зазвонил колокол. Девушка бросила взгляд на часы. Ровно без семи двенадцать.
Колокол прозвонил семь раз и затих. Молодые люди кивнули друг другу, повернулись и быстро пошли домой, в тепло.
Огни внезапно погасли, и все вокруг погрузилось в полную тьму. Легкий ветерок всколыхнул листья деревьев перед входом в часовню и улетел куда-то. Долгий жизненный путь Девона Чеймберса подошел к концу.
Боб Уитмен уверенно шел по сцене, установленной в Большом бальном зале отеля «Мариотт» в Вашингтоне и приветствовал собравшихся энергичными взмахами руки. Республиканцы ревели от восторга.
– Дамы и господа, вновь избранный президент Соединенных Штатов Боб Уитмен! – разнесся по залу усиленный репродукторами голос.
Толпа ответила очередным взрывом аплодисментов. Боб Уитмен поднялся на подиум и вскинул руки, призывая собравшихся к тишине. Через какое-то время она наступила.
– Мои сограждане американцы! – начал было Уитмен, но тут же остановился: при одном звуке его голоса зал словно обезумел. Потом вновь наступило непрочное молчание. – Только что из своей штаб-квартиры мне позвонил президент Уоррен и признал свое поражение...
Лежавший на диване Фэлкон щелкнул кнопкой на панели, и экран телевизора погас. Дальше смотреть неинтересно. Президентская гонка окончена. Было поздно, и он чувствовал себя очень усталым. Фэлкон слегка погладил Алексис по плечу и прошептал: «Ладно, пошли в постель». Она пробормотала что-то и с трудом оторвала голову от его груди, на которой проспала несколько часов. Фэлкон немного растрепал ей волосы и вдруг заметил, что кожа на внутренней стороне предплечья, там, где красуется знак «Семерки», начинает заживать.