— Фрэнк, ты поймаешь всех до единой твари, а до тех пор не получишь ужина. — Еда была для мальчика лучшим стимулом.

Лицо Фрэнка стало снова настороженным. Он вобрал голову в плечи, сгорбился, а когда Октавия ослабила хватку, вывернулся и скользнул в темный угол, словно хотел спрятаться.

— А как он разыщет их в огромном доме? — В голосе Октавии не было ни намека на прежнюю смешливость. — Они могут спрятаться где угодно: за панелями, под ковром.

— Пусть попробует, — коротко бросил Руперт и направился к библиотеке.

— Насколько я знаю Фрэнка, он выйдет на улицу, наловит других и выдаст за тех. — Октавия последовала вслед за ним.

Ее душу охватила тоска, как только между ними возник знакомый холодок. Прежнего нельзя вернуть. Ум отказывался покориться человеку, который ее хладнокровно опоил и вызвал неестественный порыв.

Он ее обхитрил. Обманул. Предал. И этот стыд и разочарование были для нее невыносимы.

— Ну что ж, не буду слишком глубоко вдаваться в то, какое он примет решение. — Руперт постарался, чтобы его речь снова звучала легкомысленно. — Бокал шерри?

— Спасибо. — Девушка приняла вино, поблагодарив его обычной теперь чужой и холодной улыбкой.

— Если мыши за обшивкой начнут плодиться, они нас скоро выживут из дома. — Ей явно стоило больших усилий поддерживать разговор, и Руперт перешел к делу. У них осталась одна общая тема — их соглашение, и он заговорил сосредоточенно и деловито:

— Когда ты сможешь выманить Филиппа на свидание из города?

— После истории с Фрэнком Уиндхэм относится ко мне довольно настороженно, — ответила она. — Мне кажется, хочет убедиться, что я не разнесла историю по всему свету и он не сделался всеобщим посмешищем. Но я продолжаю с ним заигрывать, и он постепенно сдается. Скажешь, когда выманить его в пустошь. — Октавия отошла к окну.

С минуту Руперт глядел на нее. Октавия больше не говорила о своих делах с братом, а он ее больше не спрашивал. Не имел права командовать.

— Скажем, в следующую среду. — Он сказал это так, словно они намечали чайную вечеринку. — Я предупрежу Бена.

— А как дела со шпионом? — Октавия продолжала смотреть в окно.

— Не думаю, чтобы он вообще был.

— А Моррис?

— Бен так не считает.

— Хорошо, значит, назначим на следующую среду, — Решено. — Руперт поднялся.

Дверь за ним закрылась очень мягко. Ножка бокала хрустнула в пальцах Октавии. Сверкающее стекло впилось в кожу, и на ней выступила капелька крови.

Филипп Уиндхэм подъехал к дому и, выйдя из кареты, нахмурился: перед подъездом стояло незнакомое ландо. В эти ранние утренние часы на площади было немноголюдно, только чей-то лакей прогуливал жирного мопса.

— Кто у нас? — спросил он дворецкого, когда тот распахнул перед ним дверь.

— Врач, милорд, — объяснил слуга. — С леди Сюзанной худо. Няня сказала, что ее лихорадило всю ночь и миледи в большом волнении.

Филипп нахмурился сильнее, потом нетерпеливо пожал плечами:

— Женщины в таких делах всегда преувеличивают. Нечего устраивать мне в доме кавардак только потому, что приболела девчонка. Поблагодари врача и отправь побыстрее восвояси.

— Будет исполнено, милорд, — деревянно поклонился дворецкий.

Все еще хмурясь, Филипп развернул газету и принялся за говяжью отбивную. Спокойствие в его доме сегодня было нарушено. Откуда-то доносились звуки поспешных шагов, слышались голоса — приглушенные, но настойчивые. Наконец он не выдержал, вышел из комнаты и столкнулся с грузно спускающимся по лестнице врачом. В руке тот держал черный саквояж, под мышкой — шляпу. Следом за ним с заплаканными глазами семенила Легация.

— Вы уверены, что компрессы помогут? — спрашивала она врача. — Девочка плачет, когда мы их ставим. Наверное, жгут кожу.

— Любезнейшая леди Уиндхэм, я уже вам объяснял, что у девочки круп и болезнь может перекинуться на легкие. — Доктор говорил одновременно и важно, и нетерпеливо. — Компрессы должны быть достаточно горячими, чтобы покраснела кожа. Видите ли, если лихорадка опустится в легкие, положение станет угрожающим. Насколько — у такого маленького ребенка предсказать невозможно.

— В чем дело? — Филипп посмотрел на врача.

— У леди Сюзанны тяжелый случай крупа. — Доктор поклонился.

— Милорд, она так страдает. — Глаза Летиции наполнились слезами. — Мы с няней чуть с ума не сошли. Всю ночь не знали, как ей помочь.

— Но теперь вы располагаете советом врача. И я уверен, не дешевым, — насмешливо перебил граф жену.

— Но вы же не будете сердиться. — На какое-то время Летиция позабыла свой страх перед мужем: его вытеснил более сильный страх — страх за жизнь ребенка. Но как только Филипп обратил на нее холодные серые глаза, она вспомнила этот первый страх.