Шрифт:
– Э!! А ты чего на нем срываешься?! Давай уж сразу на мне! Ты чего, действительно, творишь? Ни хера просто так человека часами прикованным держать?
– А я здесь при чем?! – окрысился Якушев. – Я его, что ли, приковывал?! Я не знаю, чей он!
Егор вырвал руку и отпихнул Штукина. Тот отвечать не стал, лишь дернул брезгливо губой, а потом заорал на весь отдел:
– Эй, станичники! Кто страдальца в железы заковал? Чье тулово на лавке?!
На вопль из своего кабинета выглянул Уринсон. Боря жевал батон и поэтому вид имел сосредоточенный:
– Чего орать-то? Этого хмыря Володька приволок, они на улице посрались, а у красавца с собой документов не оказалось… Вовка и пристегнул его – на предмет установления личности и вообще… Чтоб меньше выражался в общественных местах…
– Понятно. Педагогическая поэма.
– Ну… типа того, ничего – часок посидеть, подумать – никому еще не вредило.
– Да какой часок! – заорал, подскочив на скамье, задержанный. – Я тут уж четыре часа загораю!!
– А где Вовка? – спросил у Уринсона Штукин.
– А они махнули на Средний – там, на углу 15-й [38] , кажись, разбой с убоем…
Валера покачал головой:
– Кажись… Вы, пацаны, кажись, немного охуели в атаке. Боря, дай ключ!
Уринсон пожал плечами и молча дал ключ от наручников. Штукин, зло сопя, начал отстегивать задержанного. В этот момент Якушев не выдержал и спросил:
– Так зачем ты ей все-таки звонил?
Валера выпрямился, отдал наручники и ключ Уринсону и внятно, как для дебильного, отчеканил:
38
Имеется в виду 15-я линия Васильевского острова.
– Зачем я ей звонил – это мое личное дело! Понял?
Задержанный посмотрел на них и зло дернул губой, но Егору показалось, что он усмехнулся. Якушев схватил парня за воротник и потащил к выходу.
– Э-э-э! – заорал тот. – Погодь, тапку отдайте!
Егор вышвырнул человека за порог, сходил за кроссовкой и тоже выкинул ее за дверь. Потом молча обошел Штукина, как неодушевленный предмет, и проследовал в свой кабинет. Через несколько секунд входная дверь в отдел хлопнула еще раз, и Якушев понял, что Валерий ушел…
…Егор был очень зол на себя. Все было сделано неправильно. Либо он, Якушев, не нашел общий язык с нормальным человеком, который действительно заходил помочь, либо не задал грамотные вопросы человеку ненормальному – не дал возможности соврать, чтобы потом поймать на этом вранье…
Со злости Егор даже сломал карандаш. Он не мог понять: хороший Штукин или плохой. Слишком неожиданным был визит бывшего опера и слишком быстро их беседа вошла в непредсказуемое русло. Якушев попытался было вернуться к распечаткам, но не смог – мешали неперегоревшие эмоции. Тогда Егор плюнул и пошел к Борьке Уринсону пить кофе, чтобы за беседой о том о сем поспрашивать еще невзначай и о Штукине. Боря охотно согласился потрендеть с Якушевым, поскольку уже и сам малость заработался. Про Штукина Уринсон рассказывал спокойно и больше хорошо, но вот когда дошел до обстоятельств увольнения из органов – тут и ждал Егора сюрприз. Оказалось, что Валера и был тем самым опером, которого чуть не убили в лифте вместе с Денисом Волковым. И из ментовки его вытурили за «сомнительные связи». Уринсон сказал, что Валера от этого мало что потерял, а может быть, даже, наоборот, выиграл, поскольку «люди Юнкерса его не бросили, пригрели и нормально трудоустроили». Вообще, оказалось, что Егор – последний, кто этого не знал.
Потрясенный Якушев позвонил поздно вечером Денису и осторожно поинтересовался его мнением о Штукине. Волков, обычно очень сдержанный в оценке людей, отозвался о Валерии очень хорошо и, в свою очередь, поинтересовался – в чем причина интереса Егора. Якушев объяснил, что работает на месте Штукина. Денис удивился тому, насколько тесен мир, и сказал, что Валерий – «парень крепкий и перспективный». Егор на это ничего не ответил и перевел разговор на другую тему.
Попрощавшись с Волковым, Якушев позвонил Зоиному мужу и долго уточнял у него, какие номера телефонов из распечаток ему знакомы.
Потом Егор еще полночи сидел над распечатками, смотрел в бумаги, но все время видел перед собой лицо Зои.
Заснуть опер сумел лишь под утро.
А на следующий день его ждал еще один сюрприз. Ближе к полудню ему в кабинет перезвонил сотрудник Василеостровской прокуратуры и сообщил, что в рабочем столе и сейфе Зои Николаевны ничего интересного не обнаружено: взятые на проверку дела, цена которым три копейки, жалобы на оперов, пара писем от сумасшедших и один анонимный опус.
– О чем? – вяло поинтересовался Якушев.
– О том, как Штукин из вашего отдела присвоил себе шедевры искусства мирового значения. Белиберда, в общем, – ответил собеседник на другом конце провода.
Егор чуть не подскочил на месте, но, памятуя о недавнем дурацком и непрофессиональном разговоре со Штукиным, смог взять себя в руки и спросить спокойно, а отчасти даже и равнодушно:
– Никаких тайн?
– Абсолютно.
– Я забегу, гляну на эти бумажки… Мне для справки нужно.
– Забегай, – также равнодушно согласился собеседник Якушева и положил трубку.