– Извините, – очумело сказал Егор и встал. До отделения он добрел на автопилоте, словно в бреду. Якушев не знал, что ему делать. Ему надо было с кем-то посоветоваться, но он не знал, с кем.

Ситуация и впрямь была более чем деликатная – к Штукину в оперском коллективе относились хорошо, по крайней мере, жалоб на него Якушев ни от кого из коллег не слышал. Поэтому озвучить подозрения в смертном грехе в отношении пусть бывшего, но сослуживца, имея на руках лишь распечатки каких-то антенн, – это был повод, чтобы коллеги пристально глянули на обвиняющего, мол, ты смотри, какой прыткий! Это был повод для получения «вотума недоверия», повод для того, чтобы опера сказали: «Этот, якобы за нас, но не заодно с нами…» Егор был хоть и молодым опером, но все эти нюансы уже чувствовал, а поэтому мучился, но молчал, волну не гнал и не «кричал, увидев бандитов», как советовал ему совсем недавно начальник.

Якушев терзался и переживал, не зная, что делать дальше, когда в его кабинет заглянул Боцман – наверное, самый старый земельный опер во всем Питере. Он работал в соседнем кабинете последние тридцать два года, многое видел, и поэтому многие из вышестоящего начальства его слегка побаивались. А Боцман не боялся ничего, потому что ему нечего было терять, кроме работы, на которой как раз руководство больше всего переживало о том, что ветерана все-таки скоро уволят по возрасту – и кто будет тогда молодых натаскивать?

Боцман зашел в кабинет Егора, благоухая портвейном и напевая песню:

Якушев тактично дал наставнику допеть, а потом с деланным равнодушием спросил:

– Что за Николенко думаешь?

Боцмана все очень уважали, но абсолютно все при этом называли его на «ты». При этом молодые, разговаривая со старым опером, старались как-то подладиться под его манеру речи, вот и Якушев специально сказал «за Николенко» вместо нормального «о Николенко». Боцман пожевал губами и безразлично пожал плечами:

– Ничего не думаю. Я ничего не знаю. Может, дикие звери съели.

Егор нервно подскочил на стуле:

– Это как?

– А так! До середины восьмидесятых мы в планах по потеряшкам в натуре вставляли как одну из официальных версий: съели дикие звери…

– Да ну тебя! Беда ведь, а ты…

– Вероятно, беда, – засопел Боцман. – Я не спорю. И тетка неплохая была…

Якушев выскочил из-за стола…

– Почему сразу была-то? Зачем сразу о самом плохом?!

Боцман снисходительно глянул на молодого:

– Нет, запой у нас на шалмане! Или чечены ее в заложники взяли! Ты, сынок, не думай, мне не безразлично… Просто есть сигнал – работаем, нет сигнала – сидим, примусы починяем. А все эти бла-бла-бла за столами мне вот где!

И Боцман жульническим жестом изобразил двумя пальцами вилы у себя в горле.

Якушев долго мялся, но все же спросил:

– У меня тут одна странная ситуация вырисовывается… По поводу Николенко и… одного бывшего… ее коллеги, можно сказать… Кое-какие признаки, но косвенные… Очень косвенные. Я боюсь, что наше руководство меня не поймет… Да я и сам не уверен… Прокурорским не хотелось бы говорить… А нашим скажешь – в лучшем случае на смех поднимут.

Боцман внимательно посмотрел на Егора, подождал, не скажет ли он чего-то еще. Но молодой опер замолчал, опустив голову. Боцман ничего уточнять и лезть с расспросами не стал. Он был слишком мудрым, чтобы суетиться и любопытствовать – ну не хочет говорить парень, так не жилы же из него тянуть! Старый оперюга не торопясь закурил, посопел-посопел, повздыхал и наконец посоветовал:

– Ежели ситуевина совсем стремная – ты потихоньку обратись к Ильюхину… Знаешь такого?

– В Главке? Виталия Петровича?

– Кому Виталия Петровича, кому – товарища полковника…

– А как же я к нему попаду?

– Я тебе подсвечу: он завтра дежурит и будет в своем кабинете сидеть до глубокой ночи. Вот это – самое время… Он примет, если у тебя есть наметки. Виталя полжизни провел в розыскных отделах, это его конек. Он столько небылиц про потеряшек знает, столько их отыскал живыми, но скрывающимися – только слушай и дивись.

– Спасибо…

– Было б за что, – усмехнулся Боцман, – я Виталия знаю – он, если перспективу увидит, хоть приблизительную, – так тебя загрузит, что яйца завибрируют… так что – не благодари. Хорошему человеку – говна не жалко…

Якушеву не сиделось на месте. Несколько раз он выходил из отдела и бродил по набережной Невы. Потом возвращался, пытался написать несколько служебных бумаг по другим делам. Но, поскольку мысли его были заняты только Штукиным и Николенко, то вместо постановления об отказе в возбуждении уголовного дела получилась такая ересь, что зам-по-опер, прочтя шедевр, посоветовал сходить в кино – проветрить мозги.

Якушев засобирался домой, а уходя, снова заглянул в кабинет к Боцману – тот рассказывал операм о своих приключениях на последней рыбалке: