Констебль стоит у буфета. Ред обращается к нему:

– Почему бы вам не выпить чашку чая?

– Да, сэр.

Он берет чайник и ставит на плиту. Ред морщится.

– Нет, нет. Я имел в виду, что вы могли бы отлучиться перекусить.

– О, прошу прощения. Я подумал...

– Все в порядке.

Констебль наклоняет голову и торопливо выходит из кухни. Ред ставит стул напротив Камиллы и подается вперед, упершись локтями в колени и сцепив пальцы под подбородком.

Спокойно, чтобы не вспугнуть ее, он задает первый вопрос:

– Какой он был, Томас?

Она всхлипывает.

– Он был хорошим человеком. Много работал. Он никогда не собирался покорить мир, но усердно работал, и люди его любили. Он... он не заслужил этого.

– Никто не заслуживает.

– Я понимаю.

Камилла, словно машинально, слегка поглаживает Тима по голове.

– Как Тим? – говорит Ред.

– Плохо.

– Он видел...

Ред указывает на крышу. Наверх. Спальня Томаса. Тело.

Камилла кивает.

– Тело или убийцу? – говорит Ред.

– Тело видел точно. Я нашла его в комнате Томаса, когда приехала сегодня утром.

– Как вы вошли?

– Я вошла, не дождавшись ответа изнутри. У меня есть свой ключ.

– И вы нашли Тима в комнате Томаса?

– Да.

– Что он делал?

– Стоял там. Смотрел на тело.

– Но вы не знаете, видел ли он убийцу?

– Инспектор, с тех пор как я нашла его, он не промолвил ни слова.

Ред наклоняется еще ближе, но не настолько, чтобы коснуться мальчика.

– Эй, Тим, – тихонько говорит он.

Тим слегка поворачивает голову на груди матери. Один глаз, широко раскрытый и испуганный, смотрит на Реда.

– Все будет хорошо, – говорит Ред и чувствует себя еще большим идиотом, чем раньше.

Глаз Тима продолжает смотреть на Реда, а потом его маленькая головка поворачивается так, что Ред видит, как оба его глаза расширяются, глядя в тревоге и удивлении на что-то за его спиной. Камилла тоже замечает это. Ред слышит, что у нее перехватывает дыхание.

Ред разворачивается.

В дверях стоят два человека. Только что прибывший Джез, в застегнутой до ворота на молнию флисовой куртке, и Лабецкий, на кого, собственно, все и смотрят.

Лабецкий весь в крови. Весь. Его белая рубашка заляпана темно-красным и местами прилипает к груди, где влага просочилась до кожи. Кровь на левой стороне его лица и руках. Он выглядит как работник скотобойни.

– Какого... – говорит Ред.

– Я просто пришел сказать, что мне придется уехать домой переодеться, – говорит Лабецкий.

– Да что, вообще, за хрень с тобой приключилась?

– Прошу прощения, я стоял на коленях на кровати, осматривал тело и потерял равновесие. – Он беспомощно смотрит на Камиллу. – Я свалился прямо во всю эту кровь.

Тим пронзительно вскрикивает.

Кричит.

Вопит столь пронзительно, что человеческое горло кажется неспособным произвести подобный звук. На его плотно закрытых веках вздуваются красные прожилки, в глубине открытого горла трепещут красные миндалины.

Камилла гладит сына по голове, стремясь унять его страх. Растерянный Лабецкий так и торчит в дверях, пока Ред не выталкивает его из кухни.

– Бога ради, Лабецкий, выметайся отсюда.

Ему приходится повысить голос, чтобы перекрыть вопль Тима.

– Я...

– Ты что, совсем спятил? Посмотри, что твой вид сделал с бедным ребенком. Давай. Проваливай. И в следующий раз думай своими долбаными мозгами.

– Прости, я не знал, что там ребенок. Я хотел только сказать тебе...

– Заткнись. Не хочу ничего слышать. Увидимся в офисе. Уходи. Иди домой и переоденься.

Лабецкий поворачивается и уходит.

– Ну ни хрена себе, – говорит Джез.

– Тело наверху. – Реда трясет. – Сходи посмотри.

Джез поднимается наверх. Ред возвращается на кухню.

– Я не знаю, что сказать, миссис Уикс. Мне очень, очень жаль.

В глазах Камиллы вспыхивает ярость.

– Мне тоже.

Тим уткнулся в ее грудь, и его маленькие ручки плотно охватывают ее шею. Он застыл.

Видел ли Тим что-то в ту ночь или нет, уже несущественно, потому что сейчас он им ничего не расскажет. И в скором времени, достаточно скором, чтобы это повлияло на ситуацию, тоже.