короткой шинели фигуру напарника. Он уже знал, что тот не признается, хотя и занемог, будет бодриться:

мол, обойдется, - чтобы избежать чужого участия, что ли? Уж чего другого, а самолюбия и упрямства у

этого Сотникова хватило бы на троих. Он и на задание попал отчасти из-за своего самолюбия - больной,

а не захотел сказать об этом командиру, когда тот у костра подбирал Рыбаку напарника. Сначала были

вызваны двое - Вдовец и Глущенко, но Вдовец только что разобрал и принялся чистить свой пулемет, а

Глущенко сослался на мокрые ноги: ходил за водой и по колено провалился в трясину. Тогда командир

назвал Сотникова, и тот молча поднялся. Когда они уже были в пути и Сотникова начал донимать

кашель, Рыбак спросил, почему он смолчал, тогда как двое других отказались, на что Сотников ответил:

«Потому и не отказался, что другие отказались». Рыбаку это было не совсем понятно, но погодя он

подумал, что в общем беспокоиться не о чем: человек на ногах, сюит ли обращать внимание на какой-то

там кашель, от простуды на войне не умирают. Дойдет до жилья, обогреется, поест горячей картошки, и

всю хворь как рукой снимет.

– Ничего, теперь уже близко, - ободряюще сказал Рыбак и повернулся, чтобы продолжить путь.

Но не успел сделать и шага, как Сотников сзади опять поперхнулся и зашелся в долгом нутряном

кашле. Стараясь сдержаться, согнулся, зажал рукавом рот, но кашель оттого только усилился.

– А ты снега! Снега возьми, он перебивает!
– подсказал Рыбак.

Борясь с приступом раздирающего грудь кашля, Сотников зачерпнул пригоршней снега, пососал, и

кашель в самом деле понемногу унялся.

– Черт! Привяжется, хоть разорвись!

Рыбак впервые озабоченно нахмурился, но промолчал, и они пошли дальше.

Из оврага на дорогу выбежала ровная цепочка следа, приглядевшись к которому Рыбак понял, что

недавно здесь проходил волк (тоже, наверно, тянет к человеческому жилью - не сладко на таком морозе

в лесу). Оба они взяли несколько в сторону и дальше уже не сходили с этого следа, который в

притуманенной серости ночи не только обозначал дорогу, но и указывал, где меньше снега: волк это

определял безошибочно. Впрочем, их путь подходил к концу, вот-вот должен был показаться хутор, и это

настраивало Рыбака на новый, более радостный лад.

– Любка там, вот огонь девка!
– негромко сказал он, не оборачиваясь.

– Что?
– не расслышал Сотников.

– Девка, говорю, на хуторе. Увидишь, всю хворь забудешь.

– У тебя еще девки на уме?

С заметным усилием волочась сзади, Сотников уронил голову и еще больше ссутулился. По-

видимому, все его внимание теперь было сосредоточено лишь на том, чтобы не сбиться с шага, не

потерять посильный ему темп.

– А что ж! Поесть бы только...

Но и упоминание о еде никак не подействовало на Сотникова, который опять начал отставать, и

Рыбак, замедлив шаг, оглянулся.

– Знаешь, вчера вздремнул на болоте - хлеб приснился. Теплая буханка за пазухой. Проснулся, а это

от костра пригрело. Такая досада...

– Не диво, приснится, - глухо согласился Сотников.
– Неделю на пареной ржи...

– Да уж и паренка кончилась. Вчера Гронский остатки роздал, - сказал Рыбак и замолчал, стараясь не

заводить разговора о том, что в этот раз действительно занимало его.

105

К тому же становилось не до разговоров: кончался лес, дорога выходила в поле. Далее по одну

сторону пути тянулся мелкий кустарник, заросли лозняка по болоту, дорога от которого круто

сворачивала на пригорок. Рыбак ждал, что из-за ольшаника вот-вот покажется дырявая крыша пуньки, а

там, за изгородью будет и дом с сараями и задранным журавлем над колодцем. Если журавль торчит

концом вверх - значит, все в порядке, можно заходить; если же зацеплен крюком в колодезном срубе, то

поворачивай обратно - в доме чужие. Так, по крайней мере, когда-то условились с дядькой Романом.

Правда, то было давно, с осени они сюда не заглядывали - кружили в других местах, по ту сторону

шоссе, пока голод и жандармы опять не загнали их туда, откуда месяц назад выгнали.

Скорым шагом Рыбак дошел до изгиба дороги и свернул на пригорок. Волчий след на снегу также