возможность какой-нибудь час погреться в домашнем тепле.

И вот погрелся.

В лесу все-таки было легче, а тут, на ветру, он почувствовал себя совсем плохо и даже испугался, что

может упасть: так кружилась голова, и от слабости вело из стороны в сторону.

– Ну, как ты?

Остановившись, Рыбак обернулся, подождал, и от этого его простого вопроса, на который не

обязательно было отвечать, у Сотникова потеплело в душе. Больше всего он боялся из напарника

превратиться в обузу, хотя и знал, что, если случится наихудшее, выход для себя найдет сам, никого не

обременяя. Даже и Рыбака, на которого как будто можно было положиться. После недавнего перехода

шоссе, когда им двоим выпало прикрыть отход остатков разбитого отряда, они как-то сблизились между

собой и все последние дни держались вместе. Наверно, потому вместе попали и на это задание.

– Вот лощину протопаем, а там за бугром и деревня. Недалеко уже, - подбадривал Рыбак, замедляя

шаг, чтобы идти рядом.

Сотников догнал его, и они вместе пошли по склону. Снег тут стал глубже, чем был на пригорке, ноги

чаще проламывали тонковатый наст; месяц теперь блестел за их спинами. Ветер сильными порывами

раздольно гулял в снежном поле, короткие полы шипели хлестали по озябшим коленям Сотникова.

Рыбак вдруг обернулся к товарищу:

– Все спросить хочу: в армии ты кем был? Наверно, не рядовым, а?

107

– Комбатом.

– В пехоте?

– В артиллерии.

– Ну тогда ясное дело: мало ходил. А я вот в пехоте всю дорогу топаю.

– И далеко протопал?
– спросил Сотников, вспоминая свой путь на восток.

Но Рыбак это понял иначе.

– Да вот как видишь. От старшины до рядового дошел. А ты кадровый?

– Не совсем. До тридцать девятого в школе работал.

– Что, институт окончил?

– Учительский. Двухгодичный.

– А я, знаешь, пять классов всего... И то...

Рыбак не договорил - вдруг провалился обеими ногами, негромко выругался и взял несколько в

сторону. Тут уже начинался кустарник, заросли лозы, камыша, снег стал рыхлее и почти не держал

наверху; под ногами, кажется, было болото. Сотников в нерешительности остановился, выбирая, куда

ступить.

– За мной, за мной держи. По следам, так легче, - издали сказал Рыбак, направляясь в кустарник.

Они долго пробирались по широкой пойменной лощине, пока вылезли из зарослей мерзлого

тростника, отчаянно шелестевшего вокруг, перешли засыпанную снегом речушку и снова пошли лугом,

разгребая ногами рыхлый, глубокий снег. Сотников совершенно изнемог, тяжело дышал и едва дождался,

когда кончится эта болотистая низина и начнется поле. Наконец кустарник остался позади, перед ними

полого поднимался склон, снега здесь стало меньше. Но идти вверх оказалось не легче. Сотникова все

больше одолевала усталость, появилось какое-то странное безразличие ко всему на свете. В ушах

тягуче, со звоном гудело - от ветра или, может, от усталости, и он огромным усилием воли принуждал

себя двигаться, чтобы не упасть.

На середине длинного склона стало и вовсе плохо: подкашивались ноги. Хорошо еще, что снегу тут

было мало, а местами его и вовсе посдувало ветром, и тогда под бурками проступали пыльные

глинистые плешины. Рыбак вырвался далеко вперед - наверно, старался достичь вершины холма, чтобы

оглядеться, - кажется, уже скоро должна была появиться деревня. Но еще не дойдя до вершины, он

остановился. Сотникову показалось издали, что он там что-то увидел, по отсюда ему плохо было видно,

что именно. Снеговой холм полого поднимался к звездному небу и где-то растворялся там, исчезая в

тусклом мареве ночи. Позади же широко и просторно раскинулась серая, притуманенная равнина с

прерывистой полосой кустарника, слабыми очертаниями каких-то пятен, расплывчатых теней, а еще

дальше, почти не просматриваясь отсюда, затаился в темени покинутый ими лес. Он был далеко, тот

лес, а вокруг стыло на морозе ночное поле - если что случится, помощи ждать неоткуда.

Рыбак все еще стоял, отвернувшись от ветра, когда Сотников кое-как приволокся к нему. Он уже не

придерживался его следа - ступал куда попало, лишь бы не упасть. И, подойдя, неожиданно увидел: под