117

Особенно когда узнал, что после летних успехов немец неожиданно застрял под Москвой, и, несмотря на

то, что трубили, будто большевистская столица со дня на день падет, Рыбак думал: наверно, еще

подержится. Москва не Корчевка, защитить ее, пожалуй, сыщется сила.

А тут объявились дружки, такие же, как он, окруженцы - кто выздоровев от ран, кто просто

оправившись по хуторам и селам от первого шока разгрома, - начали сходиться, договариваться,

повытаскивали припрятанное оружие. Решили: надо подаваться в лес, сколько можно сидеть по

крестьянским закуткам возле добросердечных молодок, нерасписанных и невенчанных деревенских жен.

И пошли.

Невеселым было его прощание с Корчевкой. Правда, он не стал, как другие, обманывать или, еще

хуже, уходить тайком - объяснил все как было, и, к удивлению, его поняли, не обиделись и не

отговаривали. Зоська, правда, всплакнула, а дядька Ахрем сказал: «Раз надо - так надо: дело военное».

И он, и тетка Гануля собрали его как сына, которого у них не было. Рыбак пообещал давать знать о себе

и наведываться при случае. Однажды и наведался, в конце осени, а потом стало далеко - а главное, не

тянуло: наверно, отвык, что ли? А может, не было того, что привораживает всерьез и надолго, а так -

появилось, перегорело и отошло. И он о том не жалел, собой был доволен - не обманывал, не лгал,

поступил честно и открыто. Пусть люди судят как знают, его же совесть перед Зосей была почти чистой.

Он не любил причинять людям зло - обижать невзначай или с умыслом, не терпел, когда на него

таили обиду. В армии, правда, трудно было обойтись без того - случалось, и взыскивал, но старался,

чтобы все выглядело по-хорошему, ради пользы службы. Теперь злой, измученный простудой Сотников

упрекнул его в том, что отпустил, не наказал старосту, но Рыбаку стало противно наказывать - черт с

ним, пусть живет. Конечно, к врагу следовало относиться без всякой жалости, но тут получилось так, что

очень уж мирным, по-крестьянски знакомым показался ему этот Петр. Если что, пусть его накажут

другие.

В избе, пока шел неприятный разговор, у Рыбака еще было какое-то желание проучить старосту, по

потом, когда занялись овцой, это его желание постепенно исчезло. В сарае мирно и буднично пахло

сеном, навозом, скотом, три овцы испуганно кидались из угла в угол: одну, с белым пятнышком на лбу,

Петр словчился удержать за шерсть, и тогда он ловко и сильно обхватил ее шею, почувствовав какую-то

полузабытую радость добычи. Потом, пока он держал, а хозяин резал ей горло и овца билась на соломе,

в которую стекал ручеек парной крови, в его чувствах возникло памятное с детства ощущение пугливой

радости, когда в конце осени отец вот так же резал одну или две овцы сразу, и он, будучи подростком,

помогал ему. Все было таким же: и запахи в скотном сарае, и метание в предсмертном испуге овец, и

терпкая парность крови на морозе...

Поле, на которое Рыбак свернул от кустарника, оказалось неожиданно широким и длинным: наверно,

около часа они шли по его целине. Рыбак не знал точно, но чувствовал, что где-то на их пути должна

быть дорога, та самая, по которой недолго они шли сюда, потом начнется склон в сторону речки. Однако

прошло много времени, они отмерили километра два, если не больше, а дороги все не было, и он начал

опасаться, что они могли перейти ее, не заметив. Тогда нетрудно было потерять направление, не

вовремя повернуть влево, в низину. Плохо, что эта местность была ему мало знакома и он даже не

расспросил о ней у местных партизан в лесу. Правда, тогда он не думал, что им придется забрести так

далеко.

Рыбак остановился, подождал Сотникова, который, отстав, обессиленно тащился в сумраке. На месяц

наплыла сизая плотная мгла, ночь потемнела, вдали и вовсе ничего нельзя было различить. Он сбросил

на снег овцу, положил на ее бок карабин и с облегчением расправил натруженные плечи. Минуту спустя

заплетающимся шагом к нему притащился Сотников.

– Ну как? Ничего?

– Знаешь... Ты уж как-нибудь. Сегодня я не помощник.

– Ладно, обойдется, - отсапываясь, сказал Рыбак и перевел разговор на другое: - Ты не приметил, мы