С помощью Рыбака Сотников неуклюже переступил раз и другой. Они полезли в негустой здесь,

низкорослый кустарник с его рыхлым и довольно глубоким снегом. Сотников одной рукой держался за.

Рыбака, а другой хватался на ходу за стылые ветки ольшаника и, сильно припадая на раненую ногу, изо

всех сил старался ступать быстрее. В груди у него все хрипело с каким-то нехорошим присвистом, иногда

он начинал глухо и мучительно кашлять, и Рыбак весь сжимался: их легко могли услышать издали. Но он

молчал. Он уже не спрашивал о самочувствии - не давая себе передышки, настойчиво тащил Сотникова

сквозь заросли.

За кустарником после лощины, оказавшейся довольно просторным замерзшим болотом, опять

начался крутоватый подъем на пригорок. Они наискось вскарабкались на него, и Рыбак почувствовал,

что силы его на исходе. Он уже не в состоянии был поддерживать Сотникова, который все грузнее

оседал книзу, да и сам так изнемог, что они, не сговариваясь, почти одновременно рухнули в снег. Потом,

сосредоточенно и громко дыша, долго лежали на склоне с удивительным равнодушием ко всему. Правда,

Рыбак понимал, что с минуты на минуту их могут настичь полицаи, он все время ждал их рокового

окрика, но все равно тело его было бессильно одолеть сковавшую усталость.

Может, четверть часа спустя, несколько справясь с дыханием, он повернулся на бок. Сотников лежал

рядом и мелко дрожал в ознобе.

– Патроны остались?

– Одна обойма, - глухо прохрипел Сотников.

– Если что, будем отбиваться.

– Не очень отобьешься.

Действительно, с двадцатью патронами не долго продержишься, думал Рыбак, но другого выхода у

них не оставалось. Не сдаваться же в конце концов в плен - придется драться.

– И откуда их черт принес? - Рыбак с новой силой начал переживать случившееся. - Вот уж

действительно: беда одна не ходит. .

Сотников молча лежал, с немалым усилием подавляя стоны. Его потемневшее на стуже, истерзанное

болью лицо с заиндевевшей от дыхания щетиной вдруг показалось Рыбаку почти незнакомым, чужим, и

это вызвало в нем какие-то скверные предчувствия. Рыбак подумал, что дела напарника, по-видимому,

совсем плохи.

– Очень болит?

– Болит, - буркнул Сотников.

– Терпи, - грубовато подбодрил Рыбак, подавляя в себе невольное и совершенно неуместное теперь

чувство жалости. Затем он сел на снег и начал озабоченно осматривать местность, которая показалась

совсем незнакомой: какое-то холмистое поле, недалекий лесок или рощица, а где был большой, нужный

им лес, он не имел о том никакого понятия. Закрутившись во время бегства в кустарнике, он вдруг

перестал понимать, где они находились и в каком направлении можно выйти к своим.

Это отозвалось в душе новой тревогой - не хватало еще заблудиться. Он хотел заговорить об этом с

Сотниковым, но тот лежал рядом, будто не чувствуя уже ни тревоги, ни стужи, которая становилась все

нестерпимее на холодном ветру в поле. Разгоряченное при ходьбе тело очень скоро начал пробирать

мороз. Пока, однако, усталость приковывала их к земле, и Рыбак всматривался в сумеречные

окрестности, мучительно соображая, куда податься.

Он пытался определить это, тщетно восстанавливая в памяти их путаный путь сюда, а инстинкт

самосохранения настойчиво толкал его в направлении, противоположном кустарнику, за которым их

настигла полиция. Казалось, полицаи опять появятся по их следу оттуда, следовательно, надо было

уходить в противоположную сторону.

Когда это чувство окончательно овладело им, Рыбак встал и повесил на плечо обе винтовки.

– Давай как-нибудь...

Сотников начал с трудом подниматься, Рыбак и на этот раз поддержал его, но тот, оказавшись на

ногах, высвободил локоть.

– Дай винтовку.

– Что, пойдешь?

– Попробую.

«Что ж, пробуй», - подумал Рыбак, с облегчением возвращая ему винтовку. Опираясь на нее, как на

палку, Сотников кое-как ступил несколько шагов, и они очень медленно побрели по снежному полю.

Час спустя они уже далеко отошли от болота и слепо тащились пологим полевым косогором. Рыбак

чувствовал, что скоро начнет светать, что на исходе последние часы ночи и что они теперь очень просто