воткнутая щепка - наверно, кто-то недалеко вышел, и дома никого не осталось. Сотников подумал, что

так, может, и лучше: по крайней мере на первых порах обойдутся без объяснений, не очень приятных в

подобных случаях.

126

Рыбак вынул щепку, пропустил в сени напарника, дверь тихо прикрыл изнутри. В сенях было

темновато. Под стенами громоздились какие-то кадки, разная хозяйская рухлядь, стоял громадный,

окованный ржавым железом сундук; угол занимали жернова. Сотников уже видел однажды это нехитрое

деревенское приспособление для размола зерна: два круглых камня в неглубоком ящике и укрепленная

где-то вверху палка-вертушка. Маленькое, затянутое паутиной окошко в стене позволило им отыскать

дверь в избу.

Опираясь о стену, Сотников кое-как добрался до этой двери, с помощью Рыбака перелез высокий

порог. Изба встретила их затхлою смесью запахов и теплом. Он протянул руку к ободранному боку печи -

та была свеженатоплена, и в его тело хлынуло такое блаженство, что он не сдержал стона, наверно,

впервые прорвавшегося за всю эту ужасную ночь. Он обессиленно опустился на коротенькую скамейку

возле печи, едва не опрокинув какие-то горшки на полу. Пока устраивал ногу, Рыбак заглянул за

полосатую рогожку, которой был занавешен проход в другую половину избы, - там раза два тихонько

проскрипела кровать. Сотников напряг слух - сейчас должно было решиться самое для них главное.

– Вы одни тут?
– твердым голосом спросил Рыбак, стоя в проходе.

– Ну.

– А отец где?

– Так нету.

– А мать?

– Мамка у дядьки Емельяна молотит. На хлеб зарабатывает. Ведь нас четверо едоков, а она одна.

– Ого, как ты разбираешься! А там что - едоки спят? Ладно, пусть спят, - тише сказал Рыбак.
– Ты чем

покормить нас найдешь?

– А бульбочку мамка утром варила, - отозвался словоохотливый детский голос.

Тотчас на полу там затопали босые пятки, и из-за занавески выглянула девочка лет десяти со

всклокоченными волосами на голове, в длинноватом и заношенном ситцевом платье. Черными

глазенками она коротко взглянула на Сотникова, но не испугалась, а с хозяйской уверенностью подошла

к печи и на цыпочках потянулась к высоковатой для нее загнетке. Чтобы не мешать ей, Сотников

осторожно подвинул в сторону свою бедолагу ногу.

Под окном стоял непокрытый стол, возле него была скамья с глиняной миской; девочка переставила

миску на конец стола и вытряхнула в нее из горшка картошку. Движения ее маленьких рук были угловаты

и не очень ловки, но девочка с очевидным усердием старалась угодить гостям - вынула из посудника

нож, повозившись в темном углу, поставила на стол тарелку с большими сморщенными огурцами. Потом

отошла к печи и с молчаливым любопытством стала рассматривать этих вооруженных, заросших

бородами, наверно, страшноватых, но, безусловно, интересных для нее людей.

– Ну, давай подрубаем, - подался к столу Рыбак.

Сотников еще не отогрелся, намерзшееся его тело содрогалось в ознобе, но от картошки на столе

струился легкий, удивительно ароматный парок, и Сотников встал со скамейки. Рыбак помог ему

перебраться к столу, устроил на скамье раненую ногу. Так было удобнее. Сотников взял теплую, слегка

подгоревшую картофелину и привалился спиной к побеленной бревенчатой стене. Девочка с прежней

уважительностью стояла в проходе и, колупая край занавески, бросала на них быстрые взгляды своих

темных глаз.

– А хлеба что, нет?
– спросил Рыбак.

– Так вчера Леник все съел. Как мамку ждали.

Рыбак, помедлив, достал из-за пазухи прихваченную у старосты горбушку и отломил от нее кусок.

Затем отломил другой и молча протянул девочке. Та взяла хлеб, но есть не стала - отнесла за

перегородку и снова вернулась к печи.

– И давно мать молотит?
– спросил Рыбак.

– От позавчера. Она еще неделю молотить будет.

– Понятно. Ты старшая?

– Ага, я большая. Катя с Леником малые, а мне уже девять.

– Много. А немцев у вас нету?

– Однажды приезжали. Как мы с мамкой к тетке Гелене ходили. У нас подсвинка рябого забрали. На

машине увезли.