надо было придержать коня, - и Сотников успел добежать до ольшаника. Тут уже конь ему был не

страшен. Не обращая внимания на опять раздавшиеся выстрелы, а также ветки, раздиравшие его лицо,

он долго бежал, пока не забрался в болото. Деваться было некуда; и он влез в кочковатую, с окнами

стоячей воды трясину, из которой уже никуда не мог выбраться. Там он понял, что если не утонет, то

может считать себя спасенным. И он затаился, до подбородка погрузившись в воду и держась за

тоненькую, с мизинец, лозовую ветку, все время напряженно соображая: выдержит она или нет. Если бы

ветка сломалась, он бы уже не удержался, силы у него не осталось. Но ветка не позволила ему скрыться

с головой в прорве, мало-помалу он отдышался и, как только вдали затихла стрельба, с трудом

выбрался на сухое.

Была уже ночь, он отыскал в небе Полярную и, почти не веря в свое спасение, побрел на восток.

9

Сотников неподвижно лежал на скамье за столом, наверно уснул, а Рыбак пересел поближе к окну и

из-за косяка стал наблюдать за тропинкой. Он немного перебил голод картошкой, делать тут ему было

нечего, но и уйти было нельзя - приходилось ждать. А кому не известно, что ждать и догонять хуже всего.

Наверно, по этой или еще по какой-либо причине в нем начала расти досада, даже злость, хотя

злиться вроде и не было на кого. Разве на Сотникова, которого он не мог оставить на этих детей. Хозяйка

не возвращалась, послать за ней он не решался: как в таком деле полагаться на ребятенка?

И он сидел у окна, неизвестно чего ожидая, прислушиваясь к случайным звукам извне. По ту сторону

перегородки повставали дети, слышалась их приглушенная возня в кровати - иногда на проходе

отодвигалась дерюжка, и в щели появлялось мурзатое, любопытствующее личико. Но оно тут же

исчезало. Девочка там крикливо командовала, никого не выпуская из-за перегородки.

Рыбак до мельчайших подробностей изучил стежку за окном, остатки разломанной изгороди и край

неогороженного кладбища с колючим кустарником по меже. Тряпка, затыкавшая разбитое стекло,

неплохо скрывала его в окне. На сыром гниловатом подоконнике стояло несколько грязных пузырьков от

лекарств, валялись клубок льняных ниток и тряпичная кукла, глаза и рот которой были искусно

нарисованы чернилами. Напротив за столом беспокойно дышал во сне Сотников, которого надо было

устроить надежнее, но для того нужна была хозяйка. Томясь и нервничая в неопределенном своем

ожидании, Рыбак почти с неприязнью слушал нездоровое дыхание товарища, все больше сокрушаясь

оттого, что им так не повезло сегодня. И все из-за Сотникова. Рыбак был незлой человек, но, сам

обладая неплохим здоровьем, относился к больным без излишнего сочувствия, не понимая иногда, как

это возможно простудиться, занемочь, расхвораться. «Действительно, - думал он, - заболеть на войне -

самое нелепое, что можно и придумать».

За время продолжительной службы в армии в нем появилось несколько пренебрежительное чувство к

слабым, болезненным, разного рода неудачникам, которые по тем или другим причинам чего-то не

могли, не умели. Он-то старался уметь и мочь все. Правда, до войны кое в чем было трудновато,

особенно когда дело касалось грамотности, образования - он не любил книжной науки, для которой

нужны были терпение и усидчивость. Рыбаку больше по душе было живое, реальное дело со всеми его

хлопотами, трудностями и неувязками. Наверно, поэтому он три года прослужил старшиной роты -

характером его бог не обделил, энергии также хватало. На войне Рыбаку в некотором смысле оказалось

даже легко, по крайней мере, просто: цель борьбы была очевидной, а над прочими обстоятельствами он

не очень раздумывал. В их партизанской жизни приходилось очень не сладко, но все-таки легче, чем

прошлым летом на фронте, и Рыбак был доволен. В общем ему пока что везло, наибольшие беды его

129

обходили, он понял, что главное в их тактике - не растеряться, не прозевать, вовремя принять решение.

Наверное, смысл партизанской борьбы заключался в том, чтобы, отстаивая собственную жизнь, чинить